Глава 11. Перевод стрелок и эмпатия желтой пегаски
2 апреля 2026 г., 11:20
Улыбка Индиго начала мелко дрожать и сползать с лица, уступая место гримасе отчаянной рационализации. Она сделала шаг назад, упершись крупом в искрящую лапу своего грозового дракона.
— Слушайте, ну объективно! — Индиго всплеснула передними копытами, переходя на тон студента, пытающегося отмазаться от отчисления у декана. — Клаудсдейл — это мегаполис! Тут живут тысячи, десятки тысяч пони! У каждого второго какие-то терки на работе, ссоры с соседями, неразделенная любовь и прочий социальный мусор. С чего вы взяли, что Карта указала именно на меня? Я сижу дома, никого не трогаю, примус починяю... то есть, скульптуры леплю! Наверняка это что-то у них!
Она ткнула копытом в сторону открытой двери, за которой виднелись соседние облачные дома.
— Вон, возьмите хотя бы мистера Бриза с нижнего яруса! Он вчера полчаса орал на почтальона из-за помятой газеты! Классический кризис гнева и отсутствие эмпатии! Или вон те пегасочки-подростки с розовыми челками — они же явно булят новеньких в летной школе! Идите к ним! Отдружбомагичьте их по полной! Я-то тут при чем?! Я вообще вне системы!
Твайлайт с непроницаемым лицом отличницы, поймавшей списывающего двоечника, вздохнула. Рог аликорна засветился мягким пурпурным светом, и в воздухе перед ней появилась голографическая проекция той самой Карты Кьютимарок. Над трехмерной моделью Клаудсдейла пульсировала яркая точка. И эта точка находилась ровно в центре мрачной мастерской Индиго Висп.
— Магия Карты предельно точна, мисс Висп, — непререкаемым тоном произнесла Принцесса. — Отклонение составляет не более пары дюймов. Вы — эпицентр аномалии. Ваше нежелание заводить друзей создает... дисбаланс в социальной гармонии города.
«Дисбаланс в социальной гармонии? Вы серьезно? Да я даже мусор выношу ночью, чтобы ни с кем не пересекаться!» — мысленно взвыла Индиго.
— И вообще! — Пинки Пай внезапно оказалась с другой стороны, повиснув вниз головой прямо с потолочного облака, нарушая гравитацию. — Твои соседи не пахнут тоской! А тут прямо воняет! Как будто кто-то забыл вытащить из духовки пирог с грустью, и он сгорел до углей!
Индиго сжалась. Ей казалось, что Пинки сейчас достанет тесак. Но худшее пришло оттуда, откуда она не ждала.
Флаттершай, которая всё это время тихо жалась к двери, вдруг медленно подошла к центральной скульптуре. К тому самому Автопортрету — скрюченному, сутулому грозовому монстру с обломанными крыльями, закрывающему голову от невидимых ударов.
В прошлой жизни Артём ненавидел, когда кто-то лез в его рисунки. Мать постоянно говорила: «Что за мазня? Нарисуй цветочек». В этой жизни Индиго ожидала от желтой пегаски паники, обморока или лекции о том, что искусство должно быть светлым.
Флаттершай подняла дрожащее копыто и нежно коснулась колючей, искрящейся спины грозового монстра. Статический разряд даже не обжег её, а просто ласково пробежал по её шерстке.
— Ох... — тихо, с надрывом выдохнула Флаттершай. В её огромных бирюзовых глазах стояли слезы. — Какой бедный, несчастный малыш.
Индиго замерла. Твайлайт и Пинки тоже замолчали, посмотрев на подругу.
— Он так боится... — шептала желтая пегаска, поглаживая скульптуру, как живого зверька. — Он прячется, потому что думает, что весь мир хочет сделать ему больно. Он сделал себе такие острые шипы не для того, чтобы пугать других, а чтобы никто больше не смог подойти к нему и предать. Ему так одиноко в этой темноте... но он думает, что темнота — это единственное безопасное место.
Слова били без промаха. Прямо в те самые закрытые, замурованные заживо участки души, которые Индиго похоронила еще до того, как в её хату прилетела ракета.
«Заткнись. Заткнись. Заткнись!» — паника внутри Индиго сменилась обжигающим, неконтролируемым ужасом. Желтая пегаска не угрожала ей кексиками или принудительной дружбой. Она делала кое-что гораздо более страшное: она видела её насквозь.
— Кто тебя так обидел, маленький? — Флаттершай повернулась к Индиго. По её щекам текли слезы, полные искреннего, невыносимо чистого сострадания. — Тебе ведь так больно, Индиго, правда?
Оборона рухнула. Индиго попятилась, споткнулась о брошенное зубило и шлепнулась на круп. Её дыхание сбилось. Притворяться дальше было невозможно. Впервые за две жизни она оказалась перед существами, которые не просто хотели её «исправить» для галочки, а собирались влезть в её душу с хирургической точностью и заботой, от которой не было спасения.
