Груз 300

Станица Наурская, 1999 год. - Быстро ноги в руки, черти! Кто посреди рабочего дня в ординаторской чай пьет?! Валера ещё никогда не видел заведующего хирургическим отделением таким злым. Война, конечно, многих меняла, но заведующий всегда был человеком-камнем. Он легко встречал все невзгоды, не боялся смерти и крови. Но сейчас, смотря на его лицо, Валера и сам невольно начинал тревожиться. Все бросили свои дела и вернулись к работе. А работы было много. Валерий никогда раньше по настоящему с войной не сталкивался. Во времена первой чеченской войны его хотели забрать в армию, но только родившийся первый сын стал предлогом оставить его в покое. Но война уже дышала в затылок. На койках вместо стариков и мамочек с детьми лежали раненые солдаты - комиссованные мужчины, умирающие парни. В реанимации приходилось буквально ночевать. По ночам Валеру преследовали хрипы раненых шей, хлюпанье пробитых лёгких. А пациенты на обрывках ненужных документов писали адреса своих родных, чтобы хоть кто-то сообщил, где они. Пропорционально тому, как все больше становилось пациентов с войны, стали пропадать сотрудники. Планомерно все молодые интерны, фельдшера и санитары - всех призвали. И теперь война постучала и в его дверь. - Что произошло? - Валера не успел сообразить, как его уже втянули в рабочий поток. Целая гора кушеток, на которых везли стонущих людей - дети, женщины, старики. Все русские, все с пулевыми ранениями. У Валеры сердце кровью обливалось. - Какой-то псих с автомата русских расстреливает! - ассистент Валеры резкими движениями разрезал одежду на очередной старухе. - Это просто пиздец, Валера! Там больше десяти погибших уже! Глаза боялись, а руки делали. Поток раненых, казалось, был бесконечным. И не все выживали даже по дороге в больницу, что уж говорить об операционном столе. Каждую смерть Валера остро ощущал на себе. Как дрожащие руки женщин хватали его за халат, как плакали мужчины и как мучительно кричали дети. Лица каждого, прошедшего через его руки, Валера запомнил. Запомнил голоса, страх и ужас в их глазах, запомнил рваные раны на их телах. Выживших не запомнил, только мёртвых. И лицо того монстра, что устроил этот кошмар, длившийся три дня. В тот момент Валера выплакал все слезы. И больше никогда не плакал. Дома он не появлялся долго, даже не звонил туда. А когда пришёл, жена встретила его с конвертом в дрожащих руках. - Это из военкомата. - дрожащим голосом сказала Алла. У Валеры сердце ушло в пятки. Ослабленные ноги уронили тело на табуретку у входа. Сил поднять взгляд на жену не осталось. Алла упала на колени перед мужем и взяла его за дрожащие руки. Она уже видела новости, слышала подробности от соседей, по радио. Ужасная трагедия в Мекенской до ужаса напугала Аллу. Но ещё сильнее её начало трясти, когда муж не возвращался. А тут, на тебе, повестка. Хотя прямо в письме ничего о призыве не было, но Алла уже видела такие письма у своих соседок. - Пап? Мама? - Савелий осторожно выглянул из комнаты. Было уже девять вечера и их с братом только что уложили спать. Но если Кирилл легко засыпал, Савелий уснуть не мог. Тоже боялся за отца, хотя и не понимал всего масштаба бедствия. А увидев родителей, дрожащих и напуганных, сам напугался. Бросился к ним, втискиваясь между матерью и отцом. - Все будет хорошо, Алл, все будет нормально. - дрожащим голосом сказал Валера, прижимая жену и сына к себе. Но уже знал, что не будет. - Валера, пожалуйста. - лепетала Алла дрожащим голосом. Она уткнулась в грудь Савелия, сидевшего на коленях отца беззвучно плакала. О чем она просила, мужчина не знал. Может, просила не врать, что будет все хорошо.

***

- Фамилия? - Сладков. - Образование? - Высшее, врач-хирург общего профиля. - Опыт работы? - Пять лет. - А че очки носишь? - Зрение плохое. Минус семь на одном глазу и минус восемь на втором. - Нихрена себе. Ты как вообще работал? Валерий молчит, глядя на мужчину, что заполнял бумаги. Когда он пришёл в военкомат, он чуть не заплакал. Военком находился в старом здании школы, в которой Валера учился с первого по десятый класс. А теперь по всему зданию шли трещины, в крыше была дырка от неразорванного снаряда, а советская лепнина валялась у стен, словно мусор. Воспоминания сильнее били, когда Валера сидел в коридоре - на тех самых неудобных школьных стульях, а сотрудники за теми самыми разрисованными партами с членами и признаниями в любви. Ещё больнее было от воспоминаний, как они с Аллой вместе в эту школу ходили, в один класс. Как он носил её портфель, провожал до дома, покупал подарки на праздники. И куда делись те времена, та романтика? - Годен. - звучит, как приговор. - Тут вся информация. Не смей увиливать, Валера. Если будешь сотрудничать, хотя бы есть шансы, что у детей останется отец. Валера никогда не был расистом. Но со всей этой ситуацией просто не получалось смотреть на чеченцев спокойно. Не было сил прощать.

***

Ханкала, 2002 год Сидя в одном из кабинетов с заколоченными окнами, Валера раз за разом опрокидывал в себя рюмку за рюмкой. Во второй руке был карандаш, который он вытянул из кармана умершего солдата. Хороший карандаш, конечно. Но он точно не стоил жизни того юноши. "Здравствуй, Алла. У меня все хорошо." Было ли у него все хорошо? Неважно. Главное, что он жив. Для Аллы главное, что он жив. "Спасибо, что присылаешь рисунки Кирилла. Это вовсе не лишняя трата бумаги. Я все их храню. И не ругай Саву за плохие оценки. Времена сейчас такие. Зато потом будет лучше учиться, когда война кончится. Я обещаю." Что именно он обещал, Валера сам не знал. Опрокидывая ещё стопку, он размыленным взглядом уставился в письмо. "Денег пока нет, прости меня. Задерживают. Как только они будут, я обязательно пришлю тебе. Пожалуйста, потерпи еще немного, любимая. Начни продавать мои книги. Они мне больше не нужны." А стоит ли ей вообще писать? Алла ждет деньги. Савелий уже пошёл в школу, они им очень нужны. А он тут оправдывается, лепечет что-то. Стоит ли отправлять письмо, если денег в этом письме нет? - Валера! Ноги в зубы и пошёл, там контуженый! - голос Эдуарда разбил трепетную тишину в голове Валерия. Он так резко поднялся, что опрокинул стопку водки. Оная пролилась на бумагу. Но карандаш - не ручка, текст не потек. - Иду, Эдуард Альбертович! - сбивчиво ответил Валера, выключая настольную лампу и спеша за своим начальником в сторону одной из палат. На улице темным темно, но ни взрывы, ни выстрелы не прекращаются. Это самое страшное.