Медь и Пламя

      Следующие недели в чертогах Трандуила потянулись томительно и вязко, словно застывающая смола. Ожидание ответа из Лориэна, до которого гонцу предстояло преодолеть сотни лиг опасного пути, давило на обитателей дворца невидимым грузом. Хотя небо на севере оставалось обманчиво чистым и лазурным, Лихолесье словно затаило дыхание. Лишь Аствар не находил покоя в этой благословенной тишине.       Юноша быстро шел на поправку — его кровь, подстегнутая искусством целителей и редчайшими мазями из запасов короля, творила чудеса. Кости срастались, а шрамы на спине затягивались, оставляя лишь тонкие белые нити. Но чем крепче он становился на ноги, тем сильнее росла его тревога. Он постоянно принюхивался, замирая у окна, и его зрачки сужались в тонкие иглы, когда он подолгу всматривался в сторону гор.       Чтобы занять беспокойный ум полукровки и не давать ему бесконечно терзаться кошмарами прошлого, Трандуил принял неожиданное решение.       — Научи его нашему письму, истории и счету, — приказал король принцу. — Если он — действительно наследник древнего рода, он не должен оставаться дикарем, воспитанным в ямах. Его разум — такое же оружие, как и его клыки. Пусть он узнает о мире больше, чем просто боль и страх.

***

      Очередное занятие проходило в густой, почти монастырской тишине покоев, нарушаемой лишь сухим скрипом перьев по пергаменту и мерным, безмятежным сопением младенца.             Аствар как раз сосредоточенно выводил на бумаге сложные, петли синдаринских букв, когда самый воздух над подгорными чертогами внезапно вздрогнул, словно натянутая струна.       Низкий, кристально чистый и невероятно долгий звук горна прорезал лесную гущу, заставляя замолкнуть даже вековой шепот листвы. Это не был резкий боевой рог Лихолесья — этот звук казался живой серебряной нитью, неразрывно связывающей небо и землю. Он нес в себе такое ошеломляющее спокойствие и древнюю мощь, что Аствар невольно разжал пальцы. Перо выпало, оставив на безупречной вязи букв уродливую, расползающуюся черную кляксу.       — Лориэн... — едва слышно прошептал Леголас, мгновенно вскакивая со своего места. Его глаза расширились от искреннего изумления, — Это рог Галадрим.       Аствар замер, превратившись в изваяние из плоти и рыжего пламени. Его зрачки сузились до предела, превратившись в две черные иглы.       — Кто это?       — Владычица Галадриэль, — в голосе Леголаса смешались трепет и тревога. — Она явилась лично.

***

      В главных залах воцарилась суматоха, какой чертоги Трандуила не знали сотни лет: слуги замерли, воины вытянулись в струну, а обычно невозмутимые советники теснились в тенях колонн. Король Лихолесья уже стоял у врат, его лицо было бледнее обычного, а пальцы чуть заметно подрагивали. Он понимал: если Галадриэль решила покинуть Золотой Лес и лично явиться на его порог, значит, его приписка о «меди и пожаре» попала в самую цель, пробудив в памяти Владычицы тени, которые эльфы не решались тревожить эпохами.       Тяжелые ворота, окованные темным железом, распахнулись с мягким, шелестящим звуком. В сумерках коридоров внезапно вспыхнул свет — теплый, белый, не имеющий ничего общего с пламенем факелов. Галадриэль вошла под своды пещер, и казалось, что само чистое предрассветное солнце заглянуло в подземелья, заставляя камни сиять изнутри. Её белое одеяние струилось, словно горный ручей, а венец из эланора на золотых волосах казался живым.       — Ты звал меня, Трандуил, — произнесла Галадриэль, и её голос, глубокий и певучий, отозвался в сводах мягким, вибрирующим эхом. — Расскажи мне, что за «медь» напела тебе о пожарах с далекого севера? Почему лесной король, всегда столь ревностно оберегающий свои границы от чужих взоров, ищет совета у Золотого Леса в такой отчаянной спешке?       Трандуил склонил голову в глубоком, почтительном поклоне и жестом пригласил её следовать за ним. Они шли по залам, и стража инстинктивно отступала, склоняясь перед величием Владычицы Лориэна.       — Медь — это юноша, найденный в предгорьях Эребора, — глухо, почти шепотом ответил Трандуил. — Мы буквально вырвали его из лап разбойников. Он был изранен, со сломанной в нескольких местах ногой, но до последнего вздоха прижимал к себе младенца. Его черты — чистейшее эльфийское благородство... но глаза... в них горит золото орочьих ям, Галадриэль. Вертикальный зрачок хищника в обрамлении лица, которое могло бы принадлежать твоему брату.       Галадриэль внезапно остановилась посреди коридора, её взгляд стал пронзительным и неподвижным, словно она видела невидимые нити судьбы, черными узлами переплетающиеся в холодном воздухе пещер.       — Он назвал имена, — продолжал Трандуил, и его голос, всегда стальной, на мгновение дрогнул от подступившего ужаса. — Он назвал Маэдроса и Мильвэн. Он носит серебряную тикку дома Феанора и в лихорадке бредит на чистейшем квенья. Он утверждает, что Хозяин Дол-Гулдура верит, что гномы нашли под Одинокой Горой один из камней твоего дяди. Камень, который Маэдрос унес с собой в огонь. И Аствар чует гарь с севера, Галадриэль. Он говорит, что небо там уже тлеет, хотя наши глаза видят лишь чистоту.       Галадриэль медленно подняла руку к груди.       — Если кровь Руссандола заговорила, — прошептала она, и в её глазах отразилось пламя древних костров, — То время песен закончилось. Начинается время пепла. Веди меня к нему. Я должна увидеть, что Тьма сотворила с моим родом.       Трандуил медленно толкнул тяжелую дубовую дверь, которая подалась с едва слышным вздохом. В покоях Аствара царил уютный, обволакивающий полумрак, разбавленный лишь мягким янтарным светом нескольких масляных ламп и живым теплом камина, где мирно потрескивали поленья. Воздух здесь был напоен ароматами сушеного шалфея, горной лаванды и парного молока.       У высокого окна, в глубоком низком кресле, сидел Аствар. Рядом с ним на простом табурете устроился Леголас. Они о чем-то негромко, почти доверительно переговаривались.       Аствар был поглощен делом, требовавшим всей его неуклюжей, но искренней нежности: он сосредоточенно кормил ребенка из небольшого рожка, наполненного теплым козьим молоком. Малыш, смешно морща крошечный носик и забавно причмокивая, жадно припал к рожку, а его маленькие ладошки с тонкими, почти прозрачными пальцами доверчиво упирались в широкую грудь своего защитника. В этот миг юноша выглядел почти умиротворенным, если бы не резкая складка между бровями.       Почувствовав чужое, непривычно мощное присутствие, Аствар резко, по-звериному вскинул голову. Его зрачки мгновенно сузились до невидимых точек, а свободная рука инстинктивно, как крыло птицы, накрыла спинку младенца, прижимая его к себе еще плотнее. Он увидел знакомую фигуру Трандуила, но взгляд его не задержался на короле. Он тут же переместился на женщину в белом, стоявшую за его плечом.       Юноша замер, боясь даже вздохнуть, словно малейшее движение могло разрушить это невероятное видение. Рожок в его руке опасно накренился, и крупная капля молока сорвалась вниз, бесшумно впитавшись в шерстяное одеяло, но Аствар этого не заметил. В его расширенных золотистых глазах отразилось не просто оцепенение — это было потрясение существа, которое почти всю жизнь провело в сырой, удушливой мгле и вдруг увидело само Солнце, сошедшее с небес.       Леголас, мгновенно ощутив смену атмосферы, быстро поднялся. Он склонился в глубоком, исполненном почтения поклоне, едва слышно прошептав: «Владычица». Его взгляд, брошенный на Аствара, был коротким и предостерегающим: принц молил подопечного не сорваться в животную агрессию и не наделать глупостей перед той, чья мощь могла стереть его в порошок одним лишь помыслом.       Галадриэль не шевелилась. Она стояла неподвижно, окруженная ореолом собственного мягкого света, и смотрела на Аствара. В её бездонных, мудрых глазах, видевших гибель Древ и рождение звезд, читалась бесконечная, вековая печаль. В этом изломанном юноше она видела всё сразу: и гордый, хищный разлет бровей своего Маэдроса, и рыжее пламя волос, ставшее родовым проклятием, и уродливые, черные шрамы, которые Тень выжгла на его душе, пытаясь превратить эльфийское золото в орочий свинец.       — Не бойся, — произнесла она, и её голос наполнил комнату странным, вибрирующим теплом, от которого у Аствара болезненно защемило в груди, а по спине пробежала волна озноба. — Я пришла сюда не как судья и не как враг твоего дома. Я пришла увидеть того, кто сумел сохранить хрупкую искру жизни там, где по всем законам мира должен был остаться лишь холодный серый пепел.       Она сделала плавный шаг вперед. Её взгляд опустился на младенца, который, пресытившись, наконец отстранился от рожка. Малыш замер и теперь смотрел на Галадриэль своими немигающими золотыми глазами, в которых отражалось её белое сияние.       — И я пришла увидеть этот «дар», — добавила она, и в её голосе прозвучала нотка такой глубины, что Трандуил, стоявший у дверей, невольно напрягся. — Расскажи мне, внук Руссандола, чьи руки вложили в тебя такую непостижимую волю к спасению? Кто научил тебя не сдаваться, когда сама земля под ногами пропиталась ядом?       Аствар сглотнул, и его острый кадык судорожно дернулся на исхудавшей шее. Он не сводил глаз с Галадриэль, словно её неземной свет был единственным якорем, удерживающим его сознание от обморока. Рожок с остатками молока заметно дрожал в его длинных пальцах, но хватка на младенце оставалась стальной, собственнической.       — Мама... — его голос, обычно надтреснутый и хриплый, сейчас прозвучал чисто и удивительно ломко, как тонкий лед. — В ту последнюю ночь в холодных ямах... она заставила меня поклясться.       Он перевел дыхание, и его зрачки на мгновение расширились, заполняясь невыносимой, жгучей болью воспоминаний, от которых не спасали никакие лекарства.       — Я поклялся ей, что выберусь наружу. Что вынесу брата на свет, чего бы мне это ни стоило... даже если придется ползти на обрубках. — Он запнулся, почти судорожно прижимая рыжую голову малыша к своему подбородку. — Мы должны были либо выжить назло всем врагам, либо умереть свободными под открытым небом.       Галадриэль медленно подошла еще ближе. Подол её белоснежного платья коснулся края кресла, и Аствар, вопреки своему въевшемуся в кости страху перед сильными мира сего, не отпрянул. Вместо этого он почувствовал, как от этой женщины исходит такой абсолютный, монументальный покой, какого не могло дать даже самое сильное сонное зелье из запасов Ириль.       — Брат... — эхом, едва слышно повторила Галадриэль, и её строгий взгляд окончательно смягчился. — Значит, этот ребенок — твой брат. Последний цветок, чудом выросший в густой тени пыточных столбов.       Она протянула руку — медленно, чтобы не спугнуть израненную душу юноши — и коснулась кончиками тонких, сияющих пальцев мягкого рыжего пушка на голове младенца. Малыш под её рукой затих, издав крохотный вздох облегчения, словно сама благодать Валинора сошла на него в этих тенистых чертогах.       — Клятва Феанорингов всегда была их тягчайшим проклятием, цепью, ковавшей их судьбы во тьме, — произнесла Галадриэль. — Но твоя мать, Аствар, совершила невозможное: она перековала это проклятие в нерушимый щит. Она вложила в тебя волю, которая оказалась прочнее стали и долговечнее стен.       Галадриэль медленно отстранилась и подошла к окну. С её движением в комнату вошла прохлада весеннего Лориэна, запах вечноцветущих маллорнов, но даже эта божественная свежесть не могла полностью унять ту лихорадочную, вибрирующую тревогу, что исходила от Аствара.       — Ты выполнил клятву, — произнесла она, и голос её звучал как тихий, шелестящий прибой у берегов Эльдамара. — Вы здесь. Вы свободны и, вопреки всему, живы. Но я вижу, что твоё сердце не знает покоя даже в безопасности. Что терзает тебя, внук Маэдроса?       Аствар коротко, почти судорожно кивнул в сторону северного горизонта. Его ноздри мелко и часто подрагивали, ловя невидимые, тончайшие потоки воздуха, недоступные обонянию окружающих.       — Запах гари, — прохрипел он, не сводя золотых глаз с темнеющей полоски гор на севере. — Он стал сильнее. И ветер... он стал теплым, почти горячим, как дыхание огромного костра.       Владычица Лориэна на мгновение замерла, и в её глазах отразились искры древних пожаров Сириона. Она знала, что чувства тех, в ком течет неистовая кровь Феанорингов, часто бывают острее и правдивее любого книжного предсказания.       — А раньше у тебя были похожие… предчувствия?       Аствар сглотнул, судорожно перебирая пальцами край одеяла и еще крепче прижимая к себе брата.       — Пару раз. Один раз это сохранило нам жизнь. В казематах я почувствовал странную, зудящую дрожь камней за два часа до того, как в соседнем крыле рухнул свод. Мы успели отползти в самый дальний угол ниши. Если бы не этот зуд в костях… — он замолчал, и его золотые зрачки-щелки сузились до предела, превратившись в черные нити. — Но сейчас это не дрожь камня. Сейчас это жар в самом небе. Словно воздух начал плавиться.       Трандуил, стоявший в тени, резко выпрямился, если Аствар чувствует приближение катастрофы так же физически, как когда-то предсказал обвал в темницах Некроманта, значит, дракон уже близко.       — Дрожь камня тогда, предчувствие пламени сейчас, — тихо, со скорбью в голосе произнесла Галадриэль, оборачиваясь к Королю Лихолесья. — Кровь откликается на грядущее разрушение. Маэдрос тоже чувствовал приближение конца Белерианда задолго до того, как первая волна накрыла берег.       Она снова посмотрела на Аствара, и в её взгляде появилось нечто новое — пугающее ожидание.       — Скажи мне, Аствар, этот жар... он манит тебя или пугает? Чувствуешь ли ты, как что-то внутри тебя тянется к этому огню на севере?       — Я просто чувствую, что оно есть, — глухо отозвался Аствар, и его пальцы невольно сжались на пеленках брата, сминая ткань в кулаках. Он опустил взгляд на свои бледные, исхудавшие руки, и Галадриэль заметила, как под кожей проступила синева вен, а кончики пальцев мелко задрожали.       — Это не зов, — добавил он, медленно качая головой, словно пытаясь стряхнуть навязчивое наваждение. — Зов — это когда сердце поет и хочется бежать навстречу, как к далекому свету маяка. А это… это как будто само небо на севере внезапно наливается раскаленным свинцом и черным огнем. Я чувствую невыносимую тяжесть, которая давит на плечи. Словно огромная, тень заслоняет солнце, которого я и так почти не видел за всю свою жизнь в ямах.       Трандуил сделал резкий шаг вперед, его высокая фигура заслонила свет камина, а лицо в полумраке стало суровым и предельно сосредоточенным. В его глазах отразилось понимание, накопленное веками войн с Тварью.       — Если он чувствует приближение так отчетливо, значит дракон уже покинул свои логовища в Иссохшей Тундре, — голос короля прозвучал как удар колокола.       Галадриэль медленно, почти благоговейно коснулась ладонью холодного камня подоконника. Она стояла неподвижно, закрыв глаза и вслушиваясь в тревожный, надрывный шепот деревьев снаружи, который разносился по Лихолесью со скоростью лесного пожара.       — Если Сердце Горы — действительно один из камней моего дяди, — произнесла она, не оборачиваясь к мужчинам, и её голос вибрировал от скрытой мощи, — То того, кто летит с севера, будет интересовать только гора и то, что скрыто в её корнях. Древнее порочное пламя всегда ищет Первозданный Свет, чтобы поглотить его или подчинить. Лихолесье для него — лишь досадная тень на пути к истинному сокровищу. Он не станет жечь леса, пока не доберется до Камня.       — Мы не можем просто сидеть в своих норах и ждать, пока небо над нашими головами превратится в раскаленную печь, — отрезал Трандуил, и сталь в его голосе не терпела возражений. — Нужно немедленно отправить самых быстрых гонцов в Дейл и к воротам Эребора.       Он на мгновение замолчал, и в его ледяном взгляде на миг промелькнула горечь.       — Я слишком хорошо знаю Трора. Старый упрямец не послушает моих предостережений; он сочтет их лишь коварной попыткой эльфов посеять панику, чтобы выманить его из чертогов и забрать его золото. Но подле него есть Гирион, правитель Дейла, чей разум чист, и молодой Торин. У них еще осталось благоразумие, не отравленное ядовитым блеском Аркенстона. Возможно, они смогут убедить народ подготовиться к удару, пока тени крыльев еще не накрыли долину.       Трандуил посмотрел на Галадриэль, и та едва заметно, почти призрачно кивнула, одобряя его решение. В этом безмолвном жесте читалось понимание страшной цены, которую мир платит за обладание светом.       — Гонцы сообщат только о драконе, — произнес Трандуил, и его голос обрел ту беспощадную четкость, с которой отдаются приказы перед решающим сражением. — Ни единого слова о наших подозрениях относительно подлинной сути Аркенстона. Если Трор хотя бы на миг заподозрит, что мы считаем «Сердце Горы» Сильмариллом... Гномья жадность превратится в религиозный экстаз. Он запечатает Гору изнутри, обрушит внешние мосты и не выпустит ни одного живого существа, пока огонь не поглотит их всех в их собственной золоченой гробнице. Он скорее сгорит вместе с камнем, чем позволит эльфам или людям коснуться его.