Медь и Пламя

      Едва последний затихающий стук копыт поглотила бездонная лесная чаща, Трандуил резко обернулся к своим командирам. Его голос, усиленный холодным эхом высоких каменных сводов, зазвучал сухо и властно, не оставляя места для сомнений или промедления.       — Готовьте залы самого нижнего яруса, те, что высечены в корнях горы, — приказал король, и его взгляд полоснул по лицам офицеров. — Немедленно проверьте запасы еды и лекарств. Если Одинокая Гора падет под ударом крылатого ужаса, уцелевшие хлынут к нашим дверям полноводной рекой. Мы должны быть готовы принять беженцев и дать им кров, какими бы строптивыми и ослепленными гордыней ни были их нынешние правители.       Он подошел к капитану королевской стражи и тяжело положил узкую ладонь ему на плечо, сжимая холодный металл чеканного доспеха до характерного скрипа.       — И небо... — голос Трандуила понизился до доверительного, но пугающего шепота. — Смотрите в небо так, словно от этого зависит само дыхание нашего леса.       Пока во дворце закипела лихорадочная, сосредоточенная работа — с лязгом переносимого оружия, грохотом бочек и резкими командами офицеров — в покоях Аствара воцарилась странная, почти неземная тишина, отсекающая суету внешнего мира.       Галадриэль сидела в глубоком кресле у окна, освещенная бледным светом луны. Она бережно, с материнской грацией баюкала рыжеволосого младенца на своих руках.       Владычица медленно перевела взгляд на Аствара. Юноша сидел на самом краю кровати, не шевелясь, словно боялся спугнуть то хрупкое мгновение покоя, которое эльфийка принесла в его израненную жизнь. Его лицо, обычно искаженное гримасой подозрительности и хищного напряжения, сейчас странно обмякло, открывая черты почти детской беззащитности.       — Как зовут это дитя, Аствар? — тихо, нараспев спросила Владычица Лориэна, и голос её прозвучал как шелест листвы в полдень. — Какое имя прошептала ему твоя мать в ту последнюю, страшную ночь?       Юноша низко опустил голову, и густая прядь рыжих волос, словно занавес, закрыла его золотистые глаза. Он долго молчал, вслушиваясь в мирное сопение младенца.       — У него пока нет имени, — наконец прохрипел он, и в этом признании послышалась такая глубокая, вековая тоска, что Ириль у двери невольно прижала руку к сердцу. — Мама... она не успела. Её сил хватило только на то, чтобы вдохнуть в него жизнь. Она оставила право назвать его мне.       Он судорожно сжал кулаки, глядя на свои мозолистые, покрытые рубцами ладони. Эти руки умели убивать крыс в подвалах и вцепляться в глотки надзирателей, но они казались ему слишком грубыми для сотворения имени.       — Но я... — Аствар поднял взгляд на Галадриэль, и в нем сверкнуло отчаяние. – Я хочу найти для него хорошее имя. Светлое. Но мне пока не хватает слов... в моей голове звучит слишком много черного наречия и слишком мало прекрасных песен.       Галадриэль едва заметно, печально улыбнулась. Она приподняла младенца выше, всматриваясь в его удивительно чистые, золотые глаза, в которых сейчас, как в зеркалах, отражались величественные своды эльфийских чертогов.       — Имя — это не просто звук, это путь, — произнесла она. — Не спеши. Твой брат носит в себе искру, которая переживет любой пожар. Когда придет время, имя само найдет его — оно родится из его первого смеха или первого взгляда на настоящие звезды. Возможно, это случится тогда, когда небо над Севером снова станет чистым.       Аствар посмотрел на неё с такой робкой, почти болезненной надеждой, что Трандуил, стоявший в тени коридора, невольно отвел глаза.       — Вы действительно думаете, что оно когда-нибудь станет чистым? — прошептал юноша. — После того, как он прилетит? После того, как огонь сожрет гору?       Трандуил, бесшумно вошедший в этот момент в комнату, ответил за неё. Его голос, лишенный привычного высокомерия, прозвучал тяжело и веско:       — Небо всегда очищается, Аствар. Это единственный закон мира, который не под силу изменить ни оркам, ни драконам. Вопрос лишь в том, сколько вековых лесов и древних городов успеет сгореть дотла, пока северный ветер не унесет последний пепел прочь.

***

      Три дня Лихолесье жило в лихорадочном, сдавленном ритме, напоминавшем затишье перед сокрушительным обвалом в горах. Лесные эльфы, обычно неспешные и гармоничные, теперь напоминали потревоженный улей: тяжелые телеги, груженные мешками с отборным зерном и связками сушеных целебных трав, бесконечной вереницей тянулись в самые глубокие, защищенные склады подземелий. Ириль и её помощницы до белых пятен на напряженных пальцах растирали редкие коренья в каменных ступках, смешивая заживляющие мази и готовя сотни чистых перевязочных холстов, понимая, что скоро их будет не хватать.       На рассвете четвертого дня хрупкую тишину предгорья разорвал резкий, надрывный сигнал рога с восточной заставы. Дозорные, чьи глаза были острее орлиных, доложили: небо над Эребором внезапно потемнело, но не от грозовых туч. Тысячи, десятки тысяч дроздов, лесных малиновок и ворон сорвались с насиженных мест и единым потоком хлынули на юг, прочь от Одинокой горы. Птицы летели в жутком, неестественном оцепенении, не издавая ни звука, подгоняемые лишь древним первобытным страхом, который гнал их прочь от проснувшегося зла.       К обеду Аствару стало совсем худо. Он метался по покоям, судорожно срывая с шеи ворот тонкой льняной рубахи, словно та душила его. Его кожа пылала, становясь почти прозрачной, а зрачки превратились в тончайшие, едва различимые черные нити.       — Жарко… — хрипел он, в исступлении отталкивая кубок с водой. — Воздух стал густым, как горячая смола. Гарь… она повсюду...       Видя, что юноша близок к безумному обмороку, Трандуил лично приказал вывести его на самую высокую открытую террасу дворца, продуваемую всеми ветрами, где воздух еще сохранял лесную прохладу. Аствар замер у самого края каменных перил, жадно, со свистом ловя ртом разреженный воздух и вглядываясь в горизонт.       Они простояли там несколько часов в тяжелом молчании. Небо на севере постепенно теряло свою привычную весеннюю лазурь, становясь мутным, грязно-серым и тяжелым. А потом горизонт в одно мгновение лопнул.       Сначала на границе мира показалась тонкая алая полоска, похожая на рваный порез. Но через мгновение она превратилась в ревущее, ядовито-багровое зарево, поднявшееся до самых облаков и окрасившее их в цвет запекшейся крови. Это в один миг вспыхнул и запылал Дэйл, ставший первой жертвой крылатого ужаса. Даже на таком огромном расстоянии эльфы физически почувствовали, как изменился ветер: он внезапно стал сухим и принес с собой отчетливый запах не просто лесного пожара, а сожженного древнего камня, раскаленного металла и беспредельной, горькой беды.       — Он пришел, — прошептал Аствар, и его голос почти утонул в далеком, едва уловимом рокоте, который мог быть как эхом грома, так и торжествующим, леденящим кровь криком дракона. — Небо… оно больше не принадлежит звездам. Оно горит.       Трандуил стоял плечом к плечу с юношей, его рука до белизны суставов сжала перила. Король смотрел на горизонт и в его глазах отражался пожар, который он уже видел тысячи лет назад. Он понимал: его посланци, возможно, едва успели доскакать до ворот Дэйла, прежде чем пламя превратило их в прах.

***

      Гонцы Трандуила совершили невозможное: они ворвались в Дейл и Эребор, когда копыта их коней уже дымились, а бока ходили ходуном от загнанного дыхания. Эльфы опередили Смауга всего на сутки, принеся весть, в которую никто не хотел верить. Торин Дубощит поначалу встретил лесных всадников с привычным ледяным недоверием, сжимая рукоять меча и видя в их словах лишь коварство. Но когда небо над Горой внезапно почернело от тысяч безмолвных птиц, летящих на юг в жутком оцепенении, его сердце дрогнуло. Этот живой поток, спасающихся от невидимой угрозы, стал красноречивее любых эльфийских речей.       Торин действовал наперекор яростной воле своего деда, осознавая: времени на споры нет. Трор, окончательно ослепленный блеском сокровищ, заперся в тронном зале. Он обнимал Аркенстон, прижимая его к груди, и его безумный крик эхом разносился по сводам, проклиная «предателей» и «трусов». Но Торин не слушал — он начал выводить народ из недр Горы. Молодые гномы и большая часть ремесленников потянулись к выходам, унося с собой лишь самое необходимое: инструменты, скудные пожитки и детей. В темных чертогах остались лишь самые упрямые и те, чей разум был отравлен золотой лихорадкой так же безнадежно, как и разум их короля.       К тому моменту, когда с севера донесся первый гул драконьего пламени, караваны уже были в пути. Теперь эти тени — опаленные жаром люди Дейла, потерявшие свои дома за считанные минуты, и изнуренные переходом гномы, лишившиеся своей родины — плотной стеной толпились у врат Лесного Королевства. Воздух вокруг них был пропитан запахом гари и горьким вкусом поражения. Они стояли на границе эльфийских земель, не зная, откроются ли перед ними двери того, кого они годами считали лишь заносчивым соседом.      

***

      Трандуил стоял на высокой террасе, его силуэт казался вырезанным из серебра на фоне багрового неба. Внизу, у подножия моста, кипела жизнь, полная боли: эльфы молчаливо и четко принимали потоки беженцев. Гномы и люди с пустыми глазами бесконечной вереницей уходили в прохладные, безопасные залы нижнего яруса. Рядом с королем застыл Аствар. Его рыжие волосы метались на ветру, словно живое пламя.       Внезапно юноша, всё это время стоявший как натянутая до предела струна, обмяк. Напряжение, державшее его тело последние шесть дней, рухнуло. Его пальцы расслабились, соскользнув с холодного камня, и он тяжело, почти бессильно опустился на каменную скамью.       — Жар… он больше не обжигает, — прошептал юноша, глядя на Трандуила и Галадриэль. Его золотистые глаза больше не пылали тем лихорадочным, безумным блеском, который пугал целителей. Зрачки начали медленно расширяться, возвращая взгляду почти человеческую мягкость. — И запах гари… он перестал быть удушающим. Теперь это просто запах старого, далекого костра. Ветер больше не несет в себе ярость и зов крови.       Трандуил нахмурился, его брови сошлись к переносице. Он не сводил взгляда с угольно-черного силуэта Одинокой горы, который теперь казался мертвым зубом, вырванным из пасти мира.       — Как это возможно? — голос короля был полон тяжелого сомнения. — Город разрушен, Гора захвачена, пламя еще не остыло. Почему твоя кровь, этот компас беды, замолчала именно сейчас, когда враг воцарился на нашем пороге?       — Потому что он получил то, что хотел, — тихо ответила владычица Лориэна. — Дракон нашел свое ложе. Он наконец коснулся того, что манило его из ледяных пустошей. Его жадность, выжигавшая мир вокруг, утихла, сменившись тяжелым, многолетним сном. Я чувствую это каждой клеткой… он сворачивается кольцами вокруг золота, прижимаясь чешуей к камню. Ближайшие десятилетия он вряд ли покинет эти залы. Ему больше не нужно убивать, пока его покой не нарушат дерзкие искатели сокровищ.       Галадриэль медленно подошла к самому краю террасы. Её ослепительно белые одежды слабо колыхались на резком ветру, приносящем первый настоящий холод осени — запах палой листвы и остывающего камня.       — Хищник насытился, — произнесла она, и её голос прозвучал как печальная эпитафия величию Эребора. — Камень, который он искал, теперь греет его брюхо. Аствар перестал чувствовать угрозу, потому что воля Урулоки уснула. Для Лихолесья наступило время долгой тишины… но это тишина огромного кладбища, под сводами которого заперто солнце.       В этот момент внизу, у самого подножия террасы, послышались тяжелые, шаркающие шаги. Из густых теней вековых дубов вышел Торин. Его лицо, когда-то гордое, теперь было черным от въевшейся копоти, меховой плащ обгорел, а в глазах застыла такая бездонная, выжженная изнутри скорбь, что Трандуил, видевший падение многих королевств, невольно отвел взгляд. Торин был последним, кто пересек границу леса.       — Мой дед… мой отец… — голос Торина сорвался, превратившись в сухой хрип. Он поднял голову, глядя на короля эльфов, стоявшего высоко над ним, и в этом взгляде не было прежнего вызова — только бесконечная пустота. Он даже не заметил рыжеволосого юношу, сжавшегося в тени колонн. — Они остались там, под сводами. Гора замолчала. Мой народ лишился сердца.       Трандуил медленно перевел взгляд с сокрушенного гнома на Аствара. Десятилетия обманчивого покоя, о которых только что пророчил полукровка, были одновременно и милосердным даром, и тяжким проклятием. У них теперь было время, чтобы подготовиться к грядущему, но цена этого затишья была оплачена золотом и кровью Эребора.       — Накормите и обогрейте тех, кто сумел выжить в этом пламени, — негромко, но властно распорядился Трандуил, обращаясь к замершим в отдалении слугам. — Одинокая Гора теперь принадлежит дракону, и это опасное соседство станет нашей новой, горькой реальностью на долгие, долгие годы.       Он снова посмотрел на Аствара, чьи веки уже начали отяжелевать от навалившейся усталости. Юноша проваливался в дрему, словно всё напряжение мира вытекло из него вместе с последним отблеском пожара.       — По крайней мере, ты теперь сможешь спать без удушающих кошмаров, — произнес король, и в его голосе проскользнула тень сочувствия. — Твой внутренний «пожар» наконец превратился в тихо тлеющие угли.       Торин резко вскинул голову, его опаленные брови сошлись на переносице в гневном изломе. Взгляд гнома, еще полный свежей ярости и непережитой скорби, метнулся к каменной скамье в тени колонн, куда был направлен взор Трандуила. Он замер, увидев фигуру Аствара. В густом полумраке террасы золотые глаза юноши на мгновение приоткрылись и сверкнули, как два диких кошачьих огонька, а острые клыки, обнажившиеся в зевке, довершили пугающую картину.       — Орочье отродье? — голос Торина прохрипел, сорвавшись на утробный рык. Он судорожно схватился за рукоять своего иззубренного, покрытого гарью меча. — Здесь, в личных покоях эльфийского короля?! Вы пригрели у себя за пазухой эту гниль?!       Трандуил уже разомкнул губы, чтобы осадить гнома ледяным, разящим словом, но Галадриэль бесшумно выступила вперед.       — Усмери свою пылающую гордыню, Торин, сын Траина, — произнесла она, и голос её наполнил террасу такой мощью, перед которой мгновенно смолкли все звуки леса. — Перед тобой не враг и не «гниль». Перед тобой — внук Маэдроса. Тот, в чьих жилах течет кровь творцов древности, кощунственно извращенная вековыми муками в подземельях Врага.       Торин замер, его покрытая копотью рука медленно, словно чужая, сползла с эфеса меча. Имя старшего из сыновей Феанора, было известно даже гномам — не из светлых песен эльдар, а из суровых кузнечных преданий как имя того, кто некогда сражался плечом к плечу с их предками в битве Нирнаэт Арноэдиад. Имя того, чья судьба была выкована из огня и чей дух был неразрывно связан с яростью земных недр.       — Он — единственная причина, по которой гонцы Трандуила загнали своих лучших лошадей до смерти, чтобы успеть предупредить твой народ, — продолжала Галадриэль. — Этот юноша почувствовал дыхание Тени раньше любого твоего дозора и любого эльфийского следопыта. Его измученная кровь отозвалась на тот первозданный свет, который твой ослепленный народ поднял из запретных глубин Эребора. Если бы не его агония, которую Трандуил не смог проигнорировать, гномы даже не успели бы дойти до внешних ворот Горы. Они сгорели бы в своих постелях.       Аствар сидел неподвижно, не сводя тяжелого, немигающего взгляда с Торина. В этом гноме, потерявшем всё за одну ночь, он видел пугающее отражение самого себя: ту же выжженную пустыню на месте дома, тот же пепел надежд в глазах.       — Камень... — тихо, со свистящим придыханием произнес Аствар, обращаясь напрямую к Торину. — Он звал его. Тот, кто летит на крыльях смерти, искал искру моего деда, запертую в камне. Моя кровь горела и плавилась вместе с твоим городом, гном. Теперь она наконец остыла... потому что дракон получил свою игрушку.       Торин замер, и его лицо, покрытое коркой сажи и подсохшей запекшейся кровью, исказилось от немого ужаса. Он медленно перевел взгляд с сияющей фигуры Галадриэль на Аствара, а затем — на далекую, окутанную жирным черным дымом Одинокую Гору.       — Сильмарилл? — голос Торина сорвался на хриплый, едва слышный шепот, полный священного трепета и неверия. — Неужели «Сердце Горы», залог нашего величия, это тот самый Камень, утерянный в земных недрах тысячи лет назад? Тот, с которым сгинул Маэдрос?       Аствар тяжело вздохнул, его золотистые глаза смотрели на гнома с усталой, горькой мудростью существа, которое видело слишком много тьмы, чтобы удивляться злу.       — Орки и их Хозяин, считают именно так, — тихо ответил юноша. — Мы же... мы до последнего надеялись, что это ошибка.       — Теперь мы уверены, — отрезала Галадриэль. Её голос прозвучал как удар серебряного колокола, не терпящий возражений и сомнений. — Будь Аркенстон простым алмазом, пусть и самым прекрасным из когда-либо найденных в недрах, это порождение тьмы не успокоилось бы так быстро. Только свет Древ, пойманный в хрусталь рукою Феанора, способен на время насытить бездонную жадность Урулоки и погрузить его в такой глубокий, беспробудный сон. Дракон обнял сокровище, которое безуспешно искал его господин в былые эпохи.       Торин бессильно опустился на одно колено, издав глухой стон, в котором смешались физическая мука и сокрушительное осознание правды. Багровые отсветы пожара Эребора всё еще отражались в его расширенных зрачках, но теперь к ярости примешивался ледяной холод понимания фатальной ошибки его предков.       — Смауг... — выдохнул он имя, которое отныне будет преследовать его в кошмарах до последнего вздоха. — Это был Смауг Золотой, величайшее из бедствий нашего времени.       Торин медленно поднял голову и обернулся к Аствару. Гном долго смотрел на юношу, чье лицо было отмечено печатью двух враждующих рас и понимал, что этот изгой сделал для спасения гномов больше, чем все их хваленые дозоры.       — Ты предупредил нас, когда мы сами были глухи к голосу гор, — голос Торина окреп, в нем снова прорезалась сталь будущего короля. — Благодарю тебя, внук Маэдроса.       Он перевел взгляд на Трандуила и Галадриэль, и в его глазах вспыхнул упрямый огонь, который не смог погасить даже дракон.       — Теперь нам нужно решить, как вернуть то, что по праву принадлежит моему роду, и как вырвать Камень из пасти зверя, не испепелив при этом остатки этого мира. Если Аркенстон — это Сильмарилл, то Эребор больше не дом гномов. Это передовая грядущей войны.       Аствар медленно, с мучительным усилием перевел взгляд на Торина. В его золотых глазах, на мгновение полностью утративших звериную дикость отразилось нечто бесконечно древнее и холодное, как свет далеких звезд. Казалось, он смотрел не на израненного гнома, стоявшего перед ним, а сквозь саму плотную ткань времени, разрывая её в клочья своим измученным взором.       — Ты не вернешь Гору сейчас, Торин, сын Траина, — произнес он глухо, и его голос обрел странную, пугающую многослойность, словно за его связками шептало еще несколько призрачных голосов прошлого. — Не завтра. И не через год. Твой дом останется склепом на долгий срок. Это случится лишь тогда, когда у твоего младшего племянника, чьего имени еще не знает мир, начнет расти борода.       Торин резко вскинулся, его лицо, испачканное сажей, исказилось от дикой смеси недоумения и закипающей ярости. Он сжал кулаки так, что затрещали суставы.       — О чем ты?! — прорычал он, делая шаг к скамье. — У меня нет племянников! Моя сестра — еще почти дитя, едва вошедшее в возраст! О каких наследниках ты бредишь?!       — Но они будут, — перебил его Аствар, и по его худому телу прошла заметная, судорожная дрожь, словно видение причиняло ему физическую боль. — У тебя будут наследники, Торин Дубощит. Два мальчика, что пойдут за тобой в огонь. Но если ты пойдешь к Горе раньше предчертанного срока, ведомый лишь местью, ты никогда не встретишь свое сердце... что предназначено тебе судьбой. Ты никогда не займешь трон своего деда как законный Король-под-Горой.       Аствар подался вперед, и его зрачки-щелки стали острыми, как иглы, впиваясь в лицо гнома.       — Ты просто бессмысленно умрешь в сером пепле на склонах, так и не узнав, каково это — быть королем, принесшим мир своему народу. Смерть в облике бледного орка ждет тебя на самом пороге, если ты поторопишь судьбу и решишь, что твоя ярость сильнее времени. Жди. Твое время придет с нежданным гостем, чьи шаги тише травы.       Торин замер, пораженный не столько туманным смыслом этих слов, сколько той пугающей, почти божественной властью, с которой они были произнесены. Он невольно отступил на шаг, чувствуя, как ледяной мороз пробегает по его коже. В этом рыжем «выродке» в этот миг проснулся пророк из рода тех, кто когда-то спорил с самими Валар.       Галадриэль медленно подошла к юноше, чье дыхание всё еще оставалось прерывистым и тяжелым, и почти невесомо положила прохладную ладонь на его пылающий лоб. Аствар вздрогнул, инстинктивно втянув голову в плечи, и зажмурился. Под пальцами Владычицы золотой туман пророчества начал стремительно рассеиваться, оставляя после себя лишь резкий звон в ушах и странную пустоту в груди.       — Напряжение этих страшных дней, как ни странно, пошло тебе на пользу, мальчик, — мягко произнесла Галадриэль, не отнимая руки. — Твой дар обретает форму, становится стабильным. Он больше не просто исступленно кричит о чужой боли и пламени, он начинает прозревать истинные пути и связывать нити судеб, которые еще не сплетены.       — Госпожа… — выдохнул Аствар, с трудом открывая глаза. Зрачки его всё еще были расширены, отражая её неземное сияние. — Что это было? Почему я видел… чужие жизни? Бороды, которых нет, и свадьбы, которых никогда не было?       Галадриэль едва заметно, печально улыбнулась, и в глубине её мудрых глаз мелькнуло понимание, доступное лишь тем, кто сам несёт бремя предвидения.       — Мой собственный дар когда-то тоже просыпался резкими, болезненными скачками, Аствар. В ранней молодости одно грядущее ощущалось лишь как неясная тревога, далекий гул за горизонтом. Но иногда это были целые картины, живые и яркие — стоило мне просто коснуться чьей-то руки или услышать имя, вплетенное в канву истории. Ты увидел то, что может быть.       — Но почему именно сейчас?! — Аствар почти выкрикнул это, и его голос сорвался на хрип.       Трандуил сделал размеренный шаг вперед. Его взгляд был прикован к осунувшемуся лицу Аствара с почти исследовательским интересом.       — Предположу, что причина проста и жестока одновременно, — спокойно произнес Король Лихолесья, и голос его эхом отразился от сводов террасы. — Ты впервые за свою жизнь наконец относительно здоров, накормлен и не истощен до предела. Твое истерзанное тело больше не вынуждено тратить каждую каплю сил на простое выживание.       Аствар низко опустил голову, его плечи мелко дрожали от пережитого потрясения. Он чувствовал, как внутри него, в самых глубинах сознания, ворочается нечто огромное, древнее и пугающее — сила, которую он никогда не просил, но которая теперь стала неотъемлемой частью его существа. Это было похоже на пробуждение вулкана, который дремал под толщей льда.       — Значит... мне придется видеть это всегда? — тихо, с затаенным страхом спросил он, не поднимая глаз. — Чужие смерти, тени нерожденных детей, пожары, которые еще не случились? Это и есть моя свобода?       — Тебе придется научиться с этим жить, Аствар, — мягко, но твердо ответила Галадриэль, и её голос прозвучал как шелест листвы в предрассветный час. — Как научились все мы, кто несет бремя предвидения. В Лориэне, ты нашел бы покой, которого лишен здесь, в пограничье, так опасно близко к захваченной Горе. Я могла бы научить тебя укрощать этот огонь, что бушует в твоем разуме.       Аствар замер, захваченный заманчивым обещанием тишины. Он посмотрел на светлую Владычицу, чье неземное величие слепило глаза, а затем медленно, почти нерешительно обернулся к Трандуилу. В этом взгляде было не только естественное почтение спасенного — в нем читалось нечто более глубокое и интимное. Оно родилось в те глухие ночи, когда Король Лихолесья, отбросив церемонии, лично приходил в лазарет, молча проверяя чистоту повязок и крепость пульса раненого. Израненное, бесконечно недоверчивое сердце юноши нашло странную, парадоксальную опору в этой суровой, ледяной и непоколебимой уверенности Трандуила.       Галадриэль едва заметно, понимающе улыбнулась. Она прочла это смятение в его душе быстрее, чем он сам успел его осознать. Мятежный огонь Феанорингов во все века инстинктивно тянулся к холодной, закаленной стали, способной его направить и укротить.       — Если... если Король Лихолесья дозволит, — голос Аствара вначале дрогнул от волнения, но в конце прозвучал неожиданно твердо, — Я хотел бы остаться здесь. Вместе с братом. Именно в этих каменных залах наши раны начали затягиваться. Именно здесь я впервые увидел небо, которое не пахнет сырым подземельем и смертью.       Трандуил медленно, с достоинством подошел к юноше. Его высокая, статная фигура накрыла Аствара длинной тенью, но в этой тени не было прежней угрозы плена — лишь надежная, как скала, защита.       — Мои чертоги велики, Аствар, — произнес Трандуил, и в его пронзительных глазах на краткое мгновение промелькнула искра чего-то человеческого и теплого, скрытого за веками осознанного одиночества. — Ты и твой брат желанные гости Лихолесья до тех пор, пока сами не решите уйти в поисках иной судьбы. Я не выгоню кровь эльдар на растерзание обезумевшему миру, который только что начал гореть.       Аствар выдохнул, и напряжение, державшее его последние часы, окончательно спало. Он коротко поклонился — сначала Галадриэль, прося прощения, а затем Трандуилу, отдавая свою верность.       — Значит, так тому и быть, — подытожила Галадриэль, направляясь к выходу.       Она обернулась у самых дверей, бросив последний взгляд на Трандуила.       — Береги его, Король Лихолесья