Пока смерть разлучит нас.

Сначала, чтоб все ты чредой изучал, 

Послушай рассказ о начале начал.

Явил сокровенную силу свою Создатель:

Он быть повелел бытию;

Не зная труда, сотворил естество; 

Возникли стихии по воле Его.

Четыре их: пламя, что светит всегда.

И воздух, под ними — земля и вода. 

Вначале движенье огонь родило, 

И сушу затем породило тепло;

Наставшим покоем был холод рожден,

И холодом — влага, таков уж закон.

Они, назначенье свершая свое,

Творили на юной земле бытие;

Из пламени с воздухом, суши с водой

Рождаясь, явленья текли чередой.

Возник над землею вертящийся свод,

Являющий диво за дивом с высот.

Он правдой и милостью мир озарил.

По воле Дарителя знанья и сил.

Все в стройность пришло над простором земли, 

И семь над двенадцатью власть обрели. Воздвиглись одно над другим небеса,

И круговорот мировой начался.

Возникли моря, и холмы, и поля;

Сияющим светочем стала земля.

Рождение гор, бушевание вод…

И вот уж былинка из почвы встает. 

Возвыситься время настало земле,

 Дотоле она утопала во мгле.

Луч яркий звезды в вышине заблестел,

И светом земной озарился предел.

Вознесся огонь, — воды вниз потекли,

И начало солнце свой бег вкруг земли. 

Деревья и травы везде разрослись,

Они зеленеют и тянутся ввысь.

Одно прозябание им суждено,

А двигаться им по земле не дано.

Но вот и ступающий зверь сотворен; 

И трав, и дерев совершеннее он.

Живет он для пищи, покоя и сна;

Отрада иная ему не дана.

Трава и колючки — вот вся его снедь;

Он мыслью и речью не создан владеть;

Не знает, что к злу, что ко благу ведет;

Творец от него поклоненья не ждет.

Создатель всеведущ, могуч и правдив;

Творил он, всю силу искусства явив.

Таков этот мир, но никто не постиг.

Всего, что таит его видимый лик.

Фирдоуси. «Шахнаме. Том первый»

***

Стамбул, 1521—1524. Осень того года выдалась тёплой. Сады Топкапы ломились от плодов, запах поздних роз смешивался с ароматом айвы и гранатов, разложенных для просушки на плоских крышах. Но в гареме не замечали ни солнца, ни щедрости осени. Хюррем-хатун готовилась родить. Слухи расползлись по дворцу быстрее, чем пожар в сухую погоду. Султан, проводивший всё свободное время в покоях госпожи, не скрывал своего нетерпения. Валиде Хафса, до этого державшаяся настороженно, велела приставить к наложнице лучших повитух. Даже Махидевран, находившаяся в Манисе с шехзаде Мустафой, прислала гонца с лицемерными пожеланиями благополучных родов. Ибрагим не имел права присутствовать при родах — это было дело женщин, евнухов и лекарей. Но он находился достаточно близко, чтобы слышать крики из покоев Хюррем, когда у неё начались схватки. Крики длились долго — сначала громкие, полные боли, потом — глуше, словно силы оставляли её, и это пугало его больше всего. Он слышал, как повитухи что-то быстро и тревожно говорили, как суетились служанки, как кто-то выбежал за главным лекарем. Ибрагим молился. Сложно было сказать, верил ли он в Бога. Разумеется, он соблюдал обряды, совершал намаз, когда это было положено, но его вера всегда была делом разума, а не сердца. Сейчас же он впервые в жизни просил не для себя — молил Аллаха о милости сохранить то, что он не имеет права даже желать. Крики смолкли. Тишина длилась лишь мгновение, но в ту минуту это мгновение казалось вечностью. А потом, на радость всем во дворце, раздался детский плач. Ибрагим закрыл глаза. Тяжёлая дверь отворилась, и главный евнух, выйдя в коридор, торжественно объявил: — Хюррем-хатун родила сына. Султан Сулейман хазретлери нарёк его Мехмедом. Ибрагим знал, что должен радоваться — династия получила второго наследника, Сулейман будет счастлив. Но внутри него всё смешалось — облегчение, печаль, радость, боль — всё стало чем-то единым, скопившись в один большой камень, который предательски давил на душу.

***

Через несколько часов Ибрагиму, как приближённому султана, позволили войти в покои Хюррем, чтобы передать поздравления от имени повелителя. Она лежала на низкой софе, укрытая шёлковым одеялом — бледная настолько, что сливалась с белыми подушками. Чёрные круги залегли под глазами, губы потрескались, а волосы — те самые рыжие волосы, которые горели на солнце, — потемнели от влаги и спутались. Госпожа смотрела на ребёнка, лежащего рядом в колыбели. Она заметила его не сразу. Только когда он тихо, чтобы не разбудить младенца, произнёс поздравления, которые велел сказать султан, она повернула голову. В её глазах не было прежней злости, но и радость отыскать было трудно. — Ибрагим-ага, — немного слабым голосом произнесла Хюррем. — Вы пришли по велению султана? — По велению, — ответил он. Она задержала на нём взгляд ещё немного, и, наметив вежливую улыбку, отвернулась к ребёнку. Ибрагим почувствовал, что она ждала другого ответа — или он хотел так думать. — Вы можете идти, — сказала она. — Передайте повелителю, что я благодарна ему за заботу. И что наш сын, Мехмед, здоров и крепок. Он уже поклонился и направился к выходу, однако, что-то заставило его обернуться — госпожа не смотрела на него. Её пальцы гладили тёмные волосы новорожденного, глаза были почти закрыты. Покинув покои, Ибрагим вышел в сад — впрочем, это не избавило его от навязчивых мыслей. Он перестал пытаться от них избавиться, осознав, что это не имеет смысла. В последнее время они сталкивались во дворце всё чаще, всегда под благовидными предлогами, всегда официально, соблюдая предписанный этикет. Но, как бы не старался приближённый повелителя не думать, выбросить из головы её черты — Всевышний лишь потешался над ним.

***

Время шло, и Хюррем продолжала рожать наследников великой династии. Один за другим появлялись дети — сначала Мехмед, затем Михримах, девочка с тёмными волосами, как у отца, потом Селим — сильный, рыжеволосый шехзаде с превосходным здоровьем. Дворцовые лекари дивились её плодовитости, а служанки шептались, что Аллах благословил эту пленницу из далёких земель — он даровал ей возможность привязать к себе повелителя не только чарующей красотой, но ещё и сыновьями. Ибрагим наблюдал её восхождение. Он замечал, как меняется её статус. Из простой наложницы, которой султан оказывал внимание, она превращалась в женщину, чьё слово значило с каждым днём всё больше. Ей выделили лучшие покои, подарили драгоценности, приставили десяток служанок. К ней обращались «Хюррем-султан», и отныне, даже валиде Хафса, недовольно поджимая губы, вынуждена была считаться с её присутствием. Ибрагим видел её на праздниках, которые повелитель устраивал в честь рождения шехзаде, на приёмах, где она появлялась в парче и украшениях, с высоким головным убором, расшитым жемчугом. Она научилась, — а может, умела всегда — держаться с достоинством, улыбаться нужным людям, говорить то, что от неё ждали услышать. Но в её душе жила та печаль, которая не покидала госпожу с тех самых пор, как она стояла на кровавом снегу, в рваной одежде, потеряв в один миг семью, дом, и в конечном итоге, саму себя. Их взгляды встречались чаще, чем следовало. На одном из совместных ужинов, когда султан был занят разговорами с визирями, Ибрагим ловил её взгляд. Хюррем смотрела на него не таясь, но и не вызывающе. Иногда он отвечал ей тем же. Иногда первым искал её глаза, а она опускала их, делая вид, что рассматривает украшения на своём поясе. Они никогда не говорили об этом. Никогда не оставались наедине дольше, чем позволяли приличия. Но они оба чувствовали — и чувства те были тяжёлыми, словно железные цепи.

***

В 1523 году Сулейман назначил Ибрагима на должность великого визиря. Это было неожиданно для всех — даже для самого Ибрагима. Пири-паша, занимавший этот пост раннее, подал в отставку, и султан, не колеблясь, возвысил своего друга, сделав его вторым человеком в империи после самого падишаха. Визири, привыкшие к тому, что это почётное место занимают люди знатного происхождения, с трудом скрывали недовольство. Но Сулейман был непреклонен. Теперь уже Ибрагим-паша ощущал одновременно гордость и страх. Гордость — от того, что будучи рабом, сумел взобраться на вершину. Страх — от того, что вершина та была слишком высокой, а падать с неё больно. Он принял назначение, как принимал всё, что давал ему султан — с покорностью и благодарностью. Но в глубине души он знал, что с этого дня жизнь его изменится. Вскоре после этого события, великий визирь заметил, что сестра султана, Хатидже-султан, смотрит на него иначе — не так, как другие женщины. Она была красива — лёгкая, статная, с тёмными глазами и густыми волосами, которые оставляла распущенными по обычаю незамужних женщин. Её муж, Искендер-паша, умер несколько лет назад, и с тех пор она жила во дворце, храня верность его памяти. Но в последнее время её взгляд всё чаще задерживался на Ибрагиме. Она искала его общества, присылала различные дары — тонкие шали, вышитые платки, сладости. Приглашала прогуляться по саду, когда падишах был занят. Ибрагим принимал эти знаки внимания, не поощряя, но и не отталкивая. Он понимал, что рано или поздно придётся проявить ответные ухаживания. Хатидже была сестрой его повелителя, и брак с ней означал окончательное закрепление его положения. Это было разумно. Это было то, чего от него ждали. Но пока — пока можно было медлить, тянуть время, убеждать себя в том, что всё ещё может сложиться иначе. Но каждый раз, когда он думал о Хатидже, перед его глазами вставал другой образ — рыжие волосы, светлые, полупрозрачные глаза, тонкие брови, слегка подкрашенные сурьмой ресницы. Он гнал эти мысли прочь.

***

Однажды вечером, когда Ибрагим шёл по коридору, что соединял его новые покои с внешними залами, он столкнулся с Хюррем-султан. Госпожа стояла у окна, освещённая луной, и смотрела на сад. Одета она была на удивление просто — без её любимых украшений в волосах и на груди, в тонкое ночное платье из хлопка, прикрытое платком, наброшенном на плечи. В лунном свете её волосы казались не рыжими, а серебряными. Она услышала его шаги и обернулась. — Ибрагим-паша, — сказала Хюррем с неприкрытой насмешкой в голосе. — Или теперь я должна называть Вас «великий визирь»? — Это излишне, Хюррем-султан, — ответил он. Госпожа сделала шаг в его сторону, и лунный свет упал на её лицо. — Я слышала о Вашем назначении, — сказала она. — Поздравляю. Вы получили всё, о чём мечтали. — Я не мечтал о власти, — отозвался великий визирь. Хюррем улыбнулась — не той, обычной, ядовито-колкой улыбкой — скорее наоборот, грустной, почти печальной. — О чём же вы мечтали? Вопрос повис между ними, поддерживаемый затяжным безмолвием. Ибрагим не мог найти подходящих слов — он не смел сказать правду. Как не смел и солгать. — О том, что иметь мне не суждено, — сказал паша. Хюррем задумалась, всего на секунду, затем поправила выбившиеся волосы, получше закрыла платком плечи, и сказала: — Мы оба мечтаем о том, чего не можем иметь, — тихо сказала она. — Но у Вас есть то, чего Всевышний не дал многим — власть, уважение, дом. И Хатидже-султан неравнодушна к Вам. Госпожа сделала шаг назад, намереваясь удалиться. — Хюррем-султан, — позвал её великий визирь. Она обернулась. Расстояние между ними вновь сократилось — оставалось не больше шага. Ибрагим чувствовал запах её волос — лавандовое масло, розовая вода, необычные травы, названия которых он не знал. Он мог протянуть руку и коснуться её. Мог сделать то, о чём грезил каждую ночь. Но он не сумел. Не сумел, ибо, стена, что воздвиглась между ними, не была стеной из камня. Она была стеной из долга, из страха, из имён, которые они носили, из судеб, что не принадлежали им. — Ступай, — сказала она шёпотом. — Ступай, Ибрагим. Она оставила его в одиночестве. Беловато-серебристые лунные лучи падали на то место, где только что стояла его госпожа. Он смирился с тем, что скоро Хатидже-султан станет его женой. Не сейчас, не завтра, но это было неизбежно. Султан уже поглядывал на них с той доброй улыбкой, которая не оставляла сомнений. Хюррем заключит никах с повелителем — это было вопросом времени, после стольких-то сыновей. Они будут жить в одном дворце, видеть друг друга каждый день, кланяться, обмениваться вежливыми улыбками — но никогда не будут принадлежать друг другу. Это была их судьба. Судьба раба и наложницы, которые слишком хорошо понимали друг друга, чтобы обманываться надеждой. Истратив последние силы, Ибрагим-паша добрался до своих покоев. Завтра предстояло много дел. Но сегодня, в эту лунную, ничем не осквернённую ночь, он позволил себе вспомнить. Вспомнить её имя — Александра, которое она бросила ему, словно пощёчину, в их первую встречу. Вспомнить бесстрашную госпожу, что не боялась взглянуть в лицо страху, горю, и даже самой смерти. Он позволил себе всё это — один раз. Последний.