Пока смерть разлучит нас.

Мне душу странный сон измучил,  Я вижу женщину, она Подобна в небе светлой туче —  Легка, изменчива, нежна. Ей всё в душе моей понятно:  И жду чего, и чем томим.  Своим явлением одним Во мне тоски смывает пятна.  Не знаю, как зовут её, Откуда родом, где жильё. Но лик из хорошо знакомых.  Не помню только, встретил где  И наяву или в мечте?.. Ах, вспомнил: видел на иконах.

Поль Верлен, «Сон, с которым я сроднился»

***

Стамбул, зима 1525/26 года от Рождества Христова, 931 года Хиджры. Египетский поход длился дольше, чем предполагал даже сам Сулейман. Падишах отправил Ибрагима наводить порядок в мятежной провинции в конце лета, и великий визирь отсутствовал почти полгода. За это время в столице многое изменилось: Хюррем родила ещё одного сына — Баязида, крепкого младенца с чёрными, как уголь, глазами. Султан принял дитя с той же радостью, как и всех предыдущих отпрысков от рыжеволосой наложницы. Валиде Хафса, чьё здоровье таяло с каждым днём, всё реже появлялась в гареме, предпочитая проводить время в своих покоях, где её навещали лекари. Что до Хатидже-султан — сестра повелителя всё чаще осведомлялась у слуг о великом визире — когда же он наконец соизволит вернуться. Ибрагим появился в начале зимы, когда над Стамбулом нависли свинцовые тучи, предвещая первый снег. Его караван, растянувшийся на полмили, ломился от богатств: он вёз дань из Египта — золото, ткани, пряности, редкостные камни, а также подарки, которые собственноручно выбирал для всей султанской семьи. Для Сулеймана — древний Коран, переписанный золотом на газельей коже, украшенный бирюзой и лазуритом. Для валиде — египетские благовония в хрустальных флаконах и шаль из тончайшего льна, расшитая серебряной нитью. Для Хатидже — рубиновый гарнитур, достойный сестры падишаха: диадема, серьги и ожерелье, огранённые в Каире лучшими мастерами. Но среди всех этих даров был один, который Ибрагим нёс в собственном сердце, не доверяя ни слугам, ни сундукам. Он приказал распаковать подношения прямо в зале совета, чтобы лично распределить их, прежде чем предстать перед султаном с отчётом. Египетские купцы, сопровождавшие его, разложили ткани, драгоценности, сосуды с благовониями на низких столиках, и великий визирь вальяжно ходил между ними, выбирая, кому что отправить. — Это — в покои валиде-султан, — говорил он, указывая на шкатулку с амброй и сандалом. — Это — госпоже Хатидже-султан. — А это для старшей калфы. Он проделывал это сотни раз, и никто не замечал, как пальцы его задержались на маленькой шкатулке из тёмного дерева, инкрустированной перламутром и украшенной птицей из меди. Внутри, на подушке из пурпурного бархата, лежало кольцо — изумруд, чистый, глубокий, словно воды морские, оправленный в тонкое золото. Камень был огранён так искусно, что внутри него словно горело зелёное пламя, переливающееся при малейшем движении. Ибрагим помнил тот миг в Каире. Он возвращался из цитадели, где принимал казну мятежного наместника. Его путь лежал через небольшой рынок — он проходил мимо лавки старого ювелира-копта. Солнечный луч, пробившись сквозь пыльную завесу, упал на камень, и тот вспыхнул таким светом, что у великого визиря перехватило дыхание. Он купил кольцо, не торгуясь, хотя ювелир запросил втрое больше настоящей цены. С тех пор, Ибрагим носил это кольцо в небольшом внутреннем кармане кафтана, прижимая к груди. Теперь же, стоя посреди небольшого зала, среди груды даров, он позвал одного из самых доверенных евнухов — престарелого, молчаливого, служившего ему ещё с тех пор, когда он был приближённым, а не великим визирем. Этому евнуху, по имени Джафер-ага, он доверял свою жизнь — не потому, что тот был истинно предан, а потому, что Джафер боялся его также сильно, как и уважал. — Джафер-ага, — обратился к нему великий визирь, протягивая шкатулку, — это передашь лично в руки госпоже Хюррем-султан. Полагаю, не к месту вспоминать, что с тобой станется, если хоть одна живая душа… — Ибрагим отвлёкся на шорох в коридоре, — будет допытываться — промолчи. Евнух, привыкший не задавать вопросов и молча подчиняться воле господ, поклонился так низко, что лоб его едва не коснулся пола, и бесшумно исчез.

***

Оставшись практически один, — оставшиеся слуги уносили ткани и тяжёлые сундуки, — великий визирь почувствовал, будто сердце его колотиться сильнее, чем при встрече с врагом на поле боя. Он переступил черту. Подарок наложнице султана, матери шехзаде, да ещё и такой, который нельзя объяснить ни служебным долгом, ни дипломатией, ни обычаем, был смертельно опасен. Если кто-то проведает, если слухи дойдут до Сулеймана или валиде, его голова слетит с плеч раньше, чем он успеет произнести слово оправдания. А её — отправят в Старый дворец, где она будет увядать до конца своих дней. Однако, остановиться он был не в силах. Оставалось только идти вперёд — в пропасть.

***

На следующее утро Хюррем-султан принимала служанок в своих покоях, когда старый Джафер-ага попросил аудиенции. Она удивилась — евнух из свиты Ибрагима редко появлялся в гареме без важной причины. — Госпожа, — произнёс Джафер, опуская глаза, — мне поручено передать Вам это. Он протянул шкатулку из тёмного дерева, украшенную перламутром и медной птицей. — Кто велел передать? — спросила она, не поднимая глаз от кольца. — Не могу сказать, госпожа. Мне велено хранить тайну. — Ты служишь великому визирю, — утвердительно сказала Хюррем. — Служанка сообщила, что ты пришёл сюда из левого коридора — того самого, что ведёт к покоям Ибрагима-паши. Кроме того, этажом ниже находится сад и зал совета Дивана. Ах да, неподалёку ещё и кабинет того самого паши, всё верно? — Она наконец подняла взгляд. — Не оскорбляй моего ума, Джафер. Евнух побледнел, но посчитал молчание — лучшим ответом. — Передай своему господину, — Хюррем сжала шкатулку в руках, — что я благодарна за подарок. И жду его сегодня, после вечернего намаза. Пусть сам явится — не присылает больше посыльных. Ты всё понял? — Слушаюсь, госпожа, — промямлил в ответ евнух. Джафер спешно поклонился и вышел. Хюррем-султан осталась сидеть, глядя на изумруд. — Ты переступил черту, Ибрагим-паша, — разговаривала она сама с собой, задумчиво накручивая прядь волос на палец. — Придётся и мне переступить её вместе с тобой.

***

В тот же день, когда Ибрагим уже собирался на вечернюю трапезу, Джафер вернулся и передал слова госпожи. Ибрагим не поверил своим ушам: приглашение в покои наложницы султана, да ещё и в такой час — не иначе, как безрассудство и легкомыслие. Не иначе, как то, чего он боялся и, — в глубине души, — жаждал с такой силой, что у него пересыхало в горле. — Прикажи отложить приготовления к ужину на час, — он на мгновение замолчал. — И передай госпоже, что я буду, — сказал он так, словно речь шла о выборе аромата свечей, которые доставят ему в покои перед сном. Ибрагим понимал: идти нельзя. Это ловушка — не для него одного, для них обоих. Если кто-то увидит, если кто-то прознает, ни его сан великого визиря, ни её положение любимой наложницы и матери наследников не спасут их от обрушившегося гнева султана. Сулейман милостив, но только до тех пор, пока не заподозрит предательства. Однако, он всё равно пойдёт. Ибо, за полгода понятно стало ему — лучше один миг рядом с ней, чем целая жизнь в относительном спокойствии. Лучше умереть от руки палача, чем существовать с мыслью, что не посмел.

***

Великий визирь пожаловал, когда солнце уже село, и Топкапы погрузился в сумерки, освещённый лишь редкими свечами, которые слуги зажигали в нишах стен. Коридоры, днём полные суеты, теперь опустели — только стража на постах да редкие слуги, спешащие по своим делам. Ибрагим отлично знал планировку дворца — у него было время её изучить. Он выбрал самый длинный, но самый безопасный путь — через внутренний сад, где в это время года никто не гулял, и через боковую лестницу, которой пользовались только по утрам, занося на кухню свежий хлеб. Он постучал в дверь коротко, не создавая лишнего шума. Служанка, та самая, что появляется у ног госпожи чаще, чем остальные, провела его внутрь и тут же исчезла, оставив их наедине. Покои Хюррем-султан были залитым мягким светом десятков свечей, их отблески играли на золотой посуде, в зеркалах, на шёлковых тканях, покрывавших софы и стены. Воздух пропитался ароматом розового масла и лёгким дымком ладана. В углу, в резной колыбели из орехового дерева, спал маленький Баязид — его тихое дыхание было единственным звуком, нарушавшим безмолвие. Рядом с колыбелью сидела кормилица, но при появлении Ибрагима-паши она бесшумно встала и выскользнула за дверь. Хюррем стояла у окна, спиной к нему, и смотрела, как ветви голых деревьев чернели на фоне тёмного неба. Она была одета в платье — тёмно-фиолетовый бархат обнимал плечи, стекая к полу тяжёлыми складками. Взгляд Ибрагима скользнул вверх, ожидая найти блеск заколки или диадемы, но волосы были убраны под шёлковый платок. Ни серьги, ни броши, ни браслета. Только когда она развернулась, он заметил — массивный изумруд в старинной оправе лежал на пальце, изредка отражая свет. Безмолвие затянулось. Паша прислушивался к треску фитилей, шуршанию сухого снега за окном, гуляющему ветру, который проникал сквозь ставни окон. — Вы пришли, — наметив вежливую улыбку, сказала госпожа. — Вы желали меня видеть, — ответил он. Хюррем-султан изменилась за эти полгода. Роды оставили свой след: лицо стало острее, скулы выступали резче, вокруг губ обозначились тонкие морщинки. Однако, глаза остались прежними — всё те же, что не боятся смотреть в глаза пустоте, боли и даже самой смерти. — Я хотела поблагодарить Вас за подарок, — произнесла она, подняв руку к лицу. На безымянном пальце блеснул изумруд — тот самый, из Каира. Госпожа слегка закусила губу, будто размышляя о чём-то. — Зачем ты это сделал? — спросила она, отбросив опостылевшие приличия. — Ты ведь всегда так осторожен. Ты никогда не нарушал границ, что настроили вокруг тебя твои господа — сам Сулейман именует тебя «разумом империи», — она коснулась его плеча — вежливый, ничего не значащий жест. — Зачем ты послал мне это кольцо? — Хюррем коснулась пальцем камня. — Ты хочешь, чтобы нас обоих казнили? Или ты настолько уверен в своей безнаказанности? Ибрагим понимал, что должен солгать — сказать, что это обычный подарок, что он привёз всем женщинам гарема по украшению, что это кольцо просто осталось после распределения, и он решил проявить почтение к наложнице своего господина, но слова застревали в горле, словно рыбные кости. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними. — Хюррем, — он обратился к ней по имени — так, как обращался всегда, когда они оставались наедине. — Ты хочешь услышать красивую ложь или горькую правду? Хюррем-султан немного прищурилась, изучая его лицо. — Ложь я слышу каждый день: от каждой служанки, от каждого евнуха, даже от самого султана, когда он говорит, что любит меня больше жизни. Правду я от тебя не слышала ни разу. — Она скрестила руки на груди. — Сегодня я хочу услышать её, Ибрагим-паша. Ибрагим ответил не сразу. Отошёл к стене, провёл пальцем по резной полке, словно разглядывая узор. Потом заговорил — неторопливо, будто вспоминая что-то. — В Египте, в Каире, я провёл ночь в доме одного старого мудреца. Он уже не вставал с постели, однако, к нему всё равно приходили люди — просили совета. Я пришёл по другому делу, но вместо ответа он рассказал мне историю. — Ибрагим перевёл взгляд на Хюррем. — «В давние времена, — сказал он, — жил садовник при дворце султана. Каждое утро он обходил сад и выбирал самую красивую розу, чтобы отправить её повелителю. Так продолжалось много лет. Но однажды, он увидел розу, что росла в дальнем углу, у старой стены. Лепестки её были бледными, почти белыми, стебель — кривым, а шипы — слишком крупными. Никто не дал бы за неё и ломаного акче. Но садовник долго смотрел на неё, а потом срезал, завернул во влажную ткань и понёс во дворец. По пути его встретил слуга и спросил: «Зачем ты несёшь повелителю этот уродливый цветок? Султан рассердится, он привык к алым розам». Садовник ему ответил: «Не знаю. Однако, когда увидел я эту розу, показалось мне, что всю жизнь она ждала меня, а я — её». Ибрагим прервался, давая Хюррем время осмыслить. — Что же сделал султан? — спросила она с любопытством в голосе. — Мудрец спросил меня: «Как ты думаешь, паша?». Я тогда ответил: «Выбросил розу и наказал садовника за дерзость». — Ибрагим усмехнулся. — Мудрец покачал головой: «Султан взял эту розу, поставил золотую вазу у своего изголовья и сказал: "Эта роза дороже всех остальных, потому что садовник подарил мне не то, что положено, а то, что по-настоящему сердцу его дорого".» Хюррем слушала, не перебивая. — Хочешь сказать, что я — та самая бледная роза? — спросила она с неприкрытой насмешкой в голосе. — Нет. — Ибрагим посмотрел на госпожу сверху вниз. — Я хочу сказать, что когда я увидел этот камень, не думал о том, пристало ли мне дарить драгоценности наложнице падишаха. Я сделал это, потому что я так захотел. Хюррем выдержала его взгляд. — Ты рискуешь, — она спустила великого визиря с небес на землю. — Если кто-то узнает, не дай Аллах, заикнётся, что Ибрагим-паша посмел дарить матери наследников украшения, да приходить к ней в покои за полночь… — Если кто-то узнает, я скажу, что это плата за услугу. — Он усмехнулся одним уголком губ. — Что ты передала мне через того же евнуха просьбу о покровительстве для твоего сына. Что я, как великий визирь и друг султана, обязан на просьбы и подношения отвечать дарами. — Ибрагим пожал плечами. — Я не глуп, Хюррем-султан. — А если султан спросит? Не евнуха, не калфу. Сам Сулейман спросит тебя, глядя в глаза: «Ибрагим, друг мой, что ты делал в покоях моей наложницы после захода солнца?» Ибрагим медлил с ответом — вопрос попал в самое уязвимое место. Действительно, даже в самых страшных своих кошмарах не мог он предположить, что между ним и повелителем встанет женщина. — Султан не спросит. Потому что он не сомневается в моей верности. И в твоей тоже. Он считает нас обоих своими самыми преданными слугами. Он не допустит даже мысли о предательстве. — Ты слишком самоуверен, Ибрагим-паша, — она произнесла его титул с лёгкой насмешкой. — Или слишком наивен. Сулейман — повелитель мира. Он допускает любые мысли. А потом отрубает голову тем, кто эту мысль подтверждает. — Однако, — он кивнул на украшение у неё на пальце, — ты его надела. Не выбросила, не спрятала в сундук. Надела. И не снимаешь даже сейчас, рассуждая о неминуемой смерти. Это говорит о чём-то? Хюррем опустила руку, словно пряча камень от его глаз. — Это говорит о том, что у меня нет врагов среди слуг, которые могли бы доложить кому-то. А если бы были — не надела бы. — Хюррем перешла на шёпот. — И ещё это говорит о том, что я… — Она не договорила. — Что? — переспросил он, ощущая, как учащается пульс. — Это говорит о том, что я ценю красивые вещи и вежливость, которую великий визирь оказывает наложнице повелителя. — Она нашла выход, однако её голос отдавал хрипотцой, придавая ему волнения. — Значит, носишь в тайне. — Паша кивнул, будто услышал, что хотел. — Этого достаточно. — Для чего? — Её глаза сузились. — Для того, чтобы я знал: ты меня не забыла. И я не забыл. — Он сделал ещё полшага вперёд. — Ты думала обо мне, Хюррем-султан? Госпожа не ответила: вместо этого она подошла к нему сама — теперь их лица были в дюйме друг от друга. Ибрагим почувствовал запах её кожи — розовая вода, масло инжира, и что-то неуловимое, похожее на сандал. — Каждый день, — прошептала она. — Каждую ночь. Когда Баязид кричал в колыбели, я смотрела в небо и думала: видит ли он ту же луну? Вспоминает ли обо мне? — Её губы дрогнули. — Это безумие, Ибрагим-паша. Мы оба сошли с ума. Хюррем-султан первая разрушила возникшее безмолвие. — Ты должен уйти, — сказала она чужим, обречённым голосом. — Сейчас. Пока я не сделала глупость. — Какую глупость? — спросил он. — Такую, после которой нас обоих закопают в одной яме, — выдохнула госпожа. — Уходи, Ибрагим. Умоляю тебя. — Если ты умоляешь, значит, я всё-таки победил — сказал великий визирь, намечая усмешку. — По обыкновению, Хюррем-султан не умоляет, а только приказывает и смертью угрожает. Ибрагим поклонился — неглубоко, скорее насмешливо, чем почтительно. Паша повернулся и направился к двери, и каждый шаг ему давался с трудом, словно шёл он по раскалённым углям. — Ибрагим, — окликнула она, когда его рука уже коснулась резной ручки из слоновой кости. Он замер, не повернув головы. — В следующий раз…Если будет следующий раз… — Она запнулась. — Не присылай подарков через евнухов. Приходи сам. — Приду, — сказал он и вышел, плотно прикрыв за собой двери.

***

Он не знал, что его видели. Молодая калфа Нигяр, проходившая по коридору этажом выше, заметила фигуру великого визиря, выходящего из покоев Хюррем-султан, в тот час, когда подобный жест тем более казался несмысленной дерзостью. Нигяр была хитра — формально, она служила валиде Хафсе и докладывала ей о порядке в гареме. Но уже год она получала золото от Хюррем-султан за «своевременные предупреждения». Нигяр играла на две стороны, и пока это приносило ей выгоду. Наутро, когда валиде-султан принимала доклады в своей опочивальне, Нигяр нашла способ обронить несколько фраз, придав им вид случайной сплетни. — Госпожа, — сказала она, подливая валиде отвар из трав, — говорят, Ибрагим-паша вернулся из Египта с неслыханными дарами. Даже новоприбывшим наложницам достались украшения. А госпоже Хюррем-султан он лично передал изумрудное кольцо. Такое, что на базаре в Каире и за сто тысяч акче не купишь. — Она отвернулась, делая вид, что поправляет подушку. — И говорят, что он передал его через евнуха поздним вечером. А потом и сам осмелился прийти к ней, когда окончательно стемнело. Но это, стало быть, просто сплетни. Валиде Хафса, женщина, прошедшая гаремные интриги ещё при дворе султана Селима, не была лишённой разума. Она не стала поднимать шума, не стала прилюдно допрашивать Хюррем-султан, не стала даже морщиться и демонстрировать отвращение. Она сделала то, что делала всегда — нанесла удар тихо, без лишней огласки. Через два дня Ибрагима пригласил к себе главный евнух гарема, Гюль-ага, и передал слова валиде, облечённые в форму, не оставляющую сомнений. — Госпожа валиде-султан, — сказал Гюль-ага, глядя в пол, — просила напомнить Вам, что покои гарема не предназначены для визитов мужчин после захода солнца. Даже великих визирей. — Он поднял глаза. — Особенно великих визирей. Её величество надеется, что это было недоразумение, и больше не повторится. На лице Ибрагима-паши не было ни единого признака волнения — ни один мускул не дрогнул, ни одна жилка не выдала его чувств. — Передай госпоже, что мне всё понятно, — ответил он ровным голосом, каким привык сообщать султану о казнях мятежников. — И что я благодарен госпоже за заботу о порядке в гареме. Видите-ли, это было недоразумение. Я зашёл к Хюррем-султан, чтобы передать ей подарок падишаха. Впредь я буду осторожнее. Гюль-ага поклонился, оставив Ибрагима одного. Он прошёлся от письменного стола до окна — затем обратно. Мысли неприятно давили на голову, и он прижал лоб к холодному стеклу. Его руки дрожали — не от страха, от ярости. От бессилия, от осознания того, что теперь за каждым его шагом будут следить, каждое движение — неверно истолковывать, а стена, которую они с Хюррем сами старательно возводили, стала ещё выше и толще. Он дал себе слово держаться от неё подальше — не искать её взгляда, не останавливаться в коридорах, когда она проходит мимо. Не присылать подарков, не думать о ней, забыть. Вырвать из сердца, как садовники вырывают сорняки из цветочных клумб. Он продержался почти месяц.

***

Это случилось на празднике в честь рождения шехзаде Баязида. Сулейман, сияющий отцовской гордостью, устроил пышный приём, на который пригласили всех визирей, всех пашей, всех, кто имел хоть какой-то вес при дворе. Женская половина, отделённая резной решёткой, тоже была полна — наложницы, служанки, жёны послов — все в лучших нарядах, сверкая драгоценностями, будто звёзды в ночном небе. Ибрагим-паша сидел по правую руку от султана, как того требовал его сан, и слушал, как Сулейман рассказывает о планах на будущий поход, о новых завоеваниях, о величии империи. Он кивал, улыбался, произносил нужные слова, но глаза его были устремлены туда — за решётку. Он искал её среди сотен женщин, одетых в чатму и атлас. И нашёл. Хюррем-сидела в первом ряду, в окружении других женщин, с гордо поднятой головой. Среди пёстрых гостей она выделялась пустотой. Белое платье без единой цветной нити. Вышивка вилась по лифу и рукавам, напоминая реку в морозную ночь. Она придерживала пальцами у ключиц платок, расшитый жемчугом — жемчужины то появлялись, то исчезали в складках. На шее плавно растекалось колье из сапфиров и алмазов, подаренное послом из далёкой страны. В ушах блестели серьги с каплями кроваво-красного рубина. Она выглядела как настоящая госпожа — и была ею. Ибрагим смотрел на неё, и она, словно почувствовав прикосновение его глаз, подняла голову. Их взгляды встретились через резную решётку, через толпу, через суету и вечно торопящихся куда-то слуг. Султаны, визири, громкие голоса, смех, шёпот — всё стало пустым, неважным. Она смотрела на него не таясь. Хюррем-султан, разумеется, знала о том, что он получил предупреждение. Знала, что валиде наблюдает за ней. Знала, что каждый их взгляд, каждое слово может быть истолковано против них. Знала, что должна держаться подальше. Однако, она смотрела. Он — тоже. Это длилось всего несколько ударов сердца. Потом Хюррем отвела глаза, повернулась к соседке, что-то сказала ей, улыбнулась — но Ибрагим заметил, как дрогнули её пальцы, когда она поправила платок на плече. Он перевёл взгляд на султана, который всё ещё говорил о чём-то своём — о пушках, о пехоте, о флоте — и почувствовал, как по спине пробежал холод. Сулейман улыбался, смотрел на него с любовью и доверием, и улыбка эта была страшнее проклятия. Это была война. Не с Хюррем, не с валиде-султан. С самим собой. С тем, что они оба чувствовали. Он дал себе слово держаться от неё подальше. Он знал, что не сумеет. Отныне, вовек не сумеет.