𖥟𓊈God of Shadow and Mist 𓊉𖥟

Каникулы закончились так же тихо, как и начались. Гарри провёл последние дни Рождества в теплицах с профессором Спраут и Невиллом, собирая снежную росу и пересаживая молодые корни мандрагоры. Он даже научился играть на флейте Хагрида — не виртуозно, но достаточно, чтобы извлекать приятные, тягучие мелодии, от которых фестралы в каретах поднимали головы и смотрели в его сторону. Но с каждым днём Гарри чувствовал: что-то не так. Не в замке. Не в уроках. В нём самом — вернее, в том, как на него смотрели. Дамблдор. Старый директор, который на Рождество сидел во главе стола и улыбался всем одинаково тёплой, дедушкиной улыбкой, теперь, когда ученики вернулись, смотрел на Гарри иначе. Они пересекались в коридорах редко — Дамблдор был занятым человеком, а Гарри не искал встреч. Но в те короткие мгновения, когда их взгляды встречались, Гарри видел в голубых глазах директора нечто новое. Хмурость. Не злость. Не подозрение. Хмурость — как будто Дамблдор смотрел на магическую головоломку, которая не складывалась в ожидаемую картинку. Гарри заметил это впервые за завтраком 3 января. Дамблдор сидел на своём месте, пил чай из тонкого фарфорового стакана и смотрел поверх очков-полумесяцев прямо на Гарри. Не на стол Пуффендуя в целом. Не на группу первокурсников. Именно на него. Гарри опустил глаза и сделал вид, что очень заинтересован в тосте с джемом. — Ты заметил? — спросила Сьюзан, которая сидела рядом. Она вернулась с каникул на два дня раньше, чем обещала — Амелия Боунс срочно уехала на расследование, и племянницу отправили обратно в школу с запиской: «Присматривайте за ней, профессора». — Заметил что? — спросил Гарри, не поднимая головы. — Дамблдор смотрит на тебя. Не как на конфетку. Как на… задачу, которую не может решить. Гарри поднял глаза и посмотрел на директора. Дамблдор уже отвернулся и разговаривал с профессором Макгонагалл. — Да, — сказал Гарри тихо. — Я тоже заметил. Они не обсуждали это дальше — в Большом зале было слишком много ушей. Но после уроков, когда Гарри и Сьюзан сидели в библиотеке в дальнем углу, за стеллажом с книгами по древней магии, Гарри наконец спросил то, что вертелось у него на языке с самого Рождества. — Сьюзан, ты веришь в… предчувствия? Она отложила перо. — Тётя говорит, что предчувствия — это магия, которую мы не научились измерять. Так что да, верю. А что? Гарри помолчал. Он не мог рассказать ей о матери — не потому, что не доверял, а потому, что не знал, как объяснить: «Моя мать — Смерть, и она живёт в моей тени». Сьюзан была умной, но даже для неё это было слишком. — Мне кажется, Дамблдор чего-то ждал от меня на каникулах, — сказал он осторожно. — И теперь, когда я не оправдал его ожиданий, он… не понимает, что делать дальше. — Чего он мог ждать? — Не знаю. Может, я должен был… делать что-то ночью. Исследовать замок. Найти что-то. Сьюзан нахмурилась. — Он же запретил ходить на третий этаж. И везде расставил патрули. Зачем ему, чтобы ты их нарушал? — Затем, — Гарри понизил голос, — чтобы я думал, что сам это придумал. Чтобы я чувствовал себя героем, который раскрывает тайны. А на самом деле — вёл бы себя предсказуемо. Сьюзан откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Ты параноик, Поттер. — Возможно. — Но это не значит, что ты неправ, — добавила она. — Моя тётя говорит, что в политике паранойя — это профессиональная компетенция. Гарри усмехнулся. В тот вечер, когда Гарри лёг спать и задёрнул чёрную шторку с барсуком, мать заговорила. «Гарольд». — Мама, — прошептал он. — Ты знаешь, чего ждёт Дамблдор? «Знаю». Она помолчала, и Гарри почувствовал, как тени под кроватью сгущаются, становятся плотнее, почти осязаемыми. «Он подарил тебе невидимый плащ. Один из трёх Даров Смерти. Он ждал, что ты будешь использовать его по ночам. Исследовать замок. Найти то, что он спрятал. Он хотел, чтобы ты думал, что действуешь самостоятельно — но на самом деле вёл бы себя как марионетка на его ниточках». — А я не пошёл, — сказал Гарри. — Я даже не достал плащ из чемодана. «Именно. Ты нарушил его ожидания. Он не понимает, почему. Он думал, что ты — любопытный, наивный мальчик, который не устоит перед соблазном. А ты… ты оказался другим». — Каким? «Осторожным. Терпеливым. Тем, кто не бросается на первую блестящую приманку. Это сбивает его с толку. И это хорошо. Чем меньше он понимает тебя, тем сложнее ему манипулировать тобой». Гарри помолчал. — А что он спрятал? То, что на третьем этаже? «Философский камень. Артефакт, который дарует бессмертие. Дамблдор хранит его в Хогвартсе, потому что не доверяет никому во всём мире. Но камень — лишь приманка. Настоящая ловушка — это испытания, которые он расставил на пути к нему. Он хотел, чтобы ты прошёл их. Не ради камня — ради проверки». — Проверки чего? «Твоей сущности. Храбр ли ты. Умён ли. Способен ли на самопожертвование. Дамблдор растит тебя, Гарольд. Как садовник растит дерево. Он хочет, чтобы ты вырос кривым — ровно настолько, чтобы сломаться в нужный момент». Гарри сжал кулак. — Я не сломаюсь. «Я знаю. Но он ещё не знает. И это его пугает». Мать замолчала. Гарри лежал в темноте, смотрел на шторку, на которой золотой барсук светился в отблесках камина, и думал. А потом мать заговорила снова. «Есть ещё кое-что, Гарольд. В школе, на седьмом этаже, в заброшенном классе, хранится опасный артефакт. Зеркало Еиналеж». — Что оно делает? «Показывает не лицо — показывает сердце. Самые глубокие, самые отчаянные желания того, кто в него смотрит. Дамблдор спрятал его туда, чтобы никто не нашёл. Но он наверняка ждёт, что ты наткнёшься на него. Он хочет узнать, чего ты хочешь на самом деле». — Моих желаний? — Гарри почувствовал, как холодок пробежал по спине. — Зачем ему это? «Знание желаний — это знание слабостей. Если он узнает, чего ты жаждешь, он сможет использовать это против тебя. Дамблдор — мастер манипуляции, Гарольд. Он не нападает в лоб. Он подбирается с той стороны, где ты не защищён». Гарри закрыл глаза. — Я не пойду к этому зеркалу. «Правильно». — Но если Дамблдор ждёт, что я пойду… может, стоит пойти? Чтобы он думал, что я предсказуем? «Нет. Он ждёт, что ты пойдёшь из любопытства. Если ты пойдёшь, зная о ловушке, он почувствует фальшь. Ты — хороший актёр, Гарольд, но Дамблдор — лучший. Он играет в эту игру дольше, чем ты живёшь». — Что же мне делать? «Ничего. Продолжай делать вид, что ты обычный мальчик. Учись. Общайся с друзьями. Не доставай плащ. Не ищи зеркало. Пусть Дамблдор ломает голову. Пусть думает, что он ошибся в тебе. Чем дольше он будет недооценивать тебя, тем сильнее ты станешь». Гарри кивнул. — Спасибо, мама. «Спи, Гарольд. Завтра будет новый день». Гарри закрыл глаза. Но уснул он не скоро. --- На следующий день, после уроков, Гарри нашёл Сьюзан в гостиной. Она сидела у камина и читала «Историю магического права» — книгу, которую Амелия Боунс прислала ей для «дополнительного образования». — Сьюзан, — сказал Гарри, садясь напротив. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Она закрыла книгу и посмотрела на него внимательно. — Я слушаю. Гарри огляделся. В гостиной было несколько старшекурсников, но они сидели далеко и были увлечены своей игрой в карты. — Не здесь. Пойдём. Они вышли в коридор и направились к пустому классу, который Гарри приметил ещё в сентябре — маленькая комнатка на втором этаже, которую никто не использовал, потому что дверь в неё была замаскирована под стену. Гарри нашёл её случайно, когда прятался от Филча после того, как Захария залил чернилами коридор. Он толкнул дверь, и она со скрипом открылась. Внутри было темно и пыльно, но Сьюзан взмахнула палочкой и зажгла свечи на стенах — один из тех простых бытовых заклинаний, которые она выучила ещё до школы. — Ты хорошо владеешь палочкой, — заметил Гарри. — Тётя заставила меня практиковаться всё лето, — ответила Сьюзан. — Говорит, что в её работе важна скорость реакции. Они сели на старые парты, покрытые пылью. — Ты хотел что-то сказать, — напомнила Сьюзан. Гарри помолчал, собираясь с мыслями. Он не мог рассказать ей о матери — не потому, что не доверял, а потому, что это было слишком личным. Но он мог рассказать о своих наблюдениях. — Дамблдор подарил мне на Рождество невидимый плащ, — начал Гарри. — Невидимый? — глаза Сьюзан расширились. — Это же… — Очень редкий и очень ценный артефакт, — закончил Гарри. — Я знаю. Но дело не в этом. Я думаю, он подарил его мне не из доброты. Он хотел, чтобы я использовал его по ночам. Чтобы исследовал замок. Нашёл то, что он спрятал. Сьюзан нахмурилась. — Что он спрятал? — Не знаю точно. Но что-то на третьем этаже. Что-то, что охраняют. Тролль на Хэллоуин — это не случайность. Кто-то пытался пробраться туда. — Ты думаешь, Дамблдор хочет, чтобы ты тоже пробрался? — Я думаю, он хочет проверить меня. Узнать, на что я способен. И — возможно — сделать меня частью своего плана. Сьюзан молчала долго. Она смотрела на Гарри, и в её глазах было не удивление, а холодный, расчётливый анализ. — Ты не пошёл, — сказала она наконец. — Ты не использовал плащ. — Нет. — И теперь Дамблдор хмурится, потому что не понимает, почему. — Да. Сьюзан кивнула. — Ты правильно сделал, что не пошёл. Если бы ты пошёл, ты бы дал ему то, что он хотел. Власть над тобой. Гарри выдохнул. — Я рад, что ты понимаешь. — Но есть ещё кое-что, — добавила Сьюзан, и её голос стал тише. — Ты не всё мне рассказал. Гарри посмотрел на неё. — Откуда ты знаешь? — Потому что у тебя есть информация, которой у тебя не может быть. Откуда ты знаешь про плащ? Про то, что Дамблдор ждал, что ты его используешь? Про то, что на третьем этаже что-то спрятано? Гарри замер. Сьюзан была умнее, чем он думал. Намного умнее. — У меня есть… источник, — сказал он осторожно. — Который я не могу назвать. Не потому, что не доверяю тебе. А потому, что это не моя тайна. Сьюзан посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Это опасно? — Очень. — Это связано с тем, почему ты носишь эти серьги? Почему твои волосы такие? Почему ты не похож ни на одного Поттера на портретах? Гарри чуть не улыбнулся. Она заметила даже это. — Да, — сказал он. — Всё связано. Сьюзан кивнула. — Хорошо. Я не буду спрашивать. Пока. Но когда ты будешь готов рассказать — я буду здесь. — Спасибо, — сказал Гарри. Он почувствовал, как напряжение, которое копилось в нём с сентября, чуть-чуть отпустило. Не полностью — но достаточно, чтобы дышать легче. — Но есть ещё кое-что, — сказал Гарри. — В замке есть зеркало. Опасное. Оно показывает самые сокровенные желания. Дамблдор спрятал его, но он наверняка ждёт, что я его найду. Сьюзан нахмурилась. — Зеркало желаний? Я читала о таких. Их уничтожили в средние века. Слишком опасные. — Это не уничтожили. Оно здесь. На седьмом этаже, в заброшенном классе. — Ты хочешь его найти? — Нет, — ответил Гарри. — Но я хочу знать, где оно. На всякий случай. Сьюзан подумала. — Если Дамблдор ждёт, что ты пойдёшь туда один… может, стоит пойти нам вдвоём? — Зачем? — Чтобы ты не поддался искушению. Если зеркало показывает желания, то у каждого из нас будет своё. Мы можем посмотреть друг на друга и сказать: «Это не реально. Это просто магия. Не верь этому». Гарри задумался. Она была права. Вдвоём они были сильнее. И если зеркало действительно так опасно, как говорила мать, то свидетель мог бы стать якорем, который удержит его от безумных поступков. — Хорошо, — сказал Гарри. — Сегодня ночью. После отбоя. — Я возьму мантию, — сказала Сьюзан. — У меня есть тёплая, она невидимость не даёт, но в ней темно. И я умею ходить тихо. Гарри кивнул. — Встречаемся у выхода из подземелий. В полночь. — В полночь, — повторила Сьюзан. Она встала, отряхнула мантию и направилась к выходу. — Гарри, — сказала она, обернувшись. — Я иду с тобой не потому, что мне интересно. И не потому, что я хочу рисковать. Я иду, потому что ты — мой друг. А друзья не бросают друг друга в темноте. Гарри посмотрел на неё. В полумраке пустого класса, с её тёмной косой и серьёзными глазами, Сьюзан Боунс выглядела как воин. Маленький, но воин. — Спасибо, — сказал Гарри. — Это много значит для меня. Сьюзан кивнула и вышла. Гарри остался один. Он посмотрел на свои руки — на руну на левой ладони, которая светилась в темноте едва заметным серебряным светом. — Мама, — прошептал он. — Ты говоришь, что Дамблдор хочет узнать мои желания. А что, если я сам не знаю их? Мать не ответила. Но Гарри почувствовал, как тени за его спиной сгустились — не угрожающе, а успокаивающе. Как будто она обняла его. И этого было достаточно. --- В полночь Гарри и Сьюзан вышли из подземелий Пуффендуя. Гарри нёс под мантией подарок Хагрида — флейту — на случай, если им встретятся звери. Сьюзан несла маленький фонарик, который светил только на один шаг вперёд. Они шли по коридорам бесшумно, как тени. Гарри знал дорогу к седьмому этажу — он изучил карту замка, которую декан нарисовала у них в гостиной факультета. Они миновали статую Грегори Храброго, портрет рыцаря, который спал и не заметил их, и лестницу, которая изменила направление ровно в тот момент, когда они на неё ступили. — Ты уверен, что знаешь, куда идти? — прошептала Сьюзан. — Да, — ответил Гарри. Он чувствовал зеркало. Не магией — чем-то другим. Зеркало звало его. Не голосом, не звуком — просто присутствием. И это пугало Гарри больше, чем любое заклинание. Потому что он не знал, что увидит. Чего он хотел на самом деле? Свободы? Мести? Семьи? Он боялся узнать ответ. — Мы почти пришли, — сказал он. Они остановились перед дверью в конце коридора. Дверь была старой, облупленной, с ручкой в виде львиной головы. Гарри толкнул её. Дверь открылась. Внутри, в темноте, стояло зеркало. Высокое, до потолка, с позолоченной рамой, на которой была вырезана надпись: «Еиналеж — я не лицо твоё, я сердце твоё показываю». Гарри сделал шаг вперёд. Сьюзан замерла у входа, держа фонарик. — Что ты видишь? — спросила она. Гарри посмотрел в зеркало. И замер. В отражении он стоял не один. Рядом с ним стояла женщина — высокая, в чёрном платье, с волосами цвета пепла и глазами, в которых горели звёзды. Смерть. Его мать. Она улыбалась ему и держала его за руку. А за её спиной стоял мужчина — высокий, бледный, с чёрными кудрями, такими же, как у Гарри. Локи. Бог Обмана. Его отец. Они смотрели на него не как на оружие, не как на пешку, не как на ошибку. Они смотрели на него как на сына. — Гарри, — позвала Сьюзан. — Что ты видишь? Гарри не ответил. Он стоял перед зеркалом и смотрел на свою семью — ту, которой у него никогда не было. И плакал. Тихо. Без звука. Потому что сын Смерти не должен плакать. Но Гарольд — одиннадцатилетний мальчик, который никогда не знал отца и видел мать только в тенях, — плакал. — Семью, — сказал он наконец. — Я вижу семью. Сьюзан подошла к нему и взяла за руку. — Тогда нам пора уходить, — сказала она твёрдо. — Потому что это зеркало — ложь. Оно не даёт тебе то, что ты хочешь. Оно забирает тебя у реальности. Гарри кивнул. Он сделал шаг назад, потом другой, потом третий. Зеркало всё ещё показывало ему мать и отца. Но Гарри отвернулся. — Пойдём, — сказал он. Они вышли из класса и закрыли дверь. В коридоре было темно и тихо. — Ты в порядке? — спросила Сьюзан. — Нет, — ответил Гарри честно. — Но я буду. Они пошли обратно в подземелья. Гарри не оглядывался. Но в ушах у него всё ещё звучал голос матери — настоящей матери, которая жила в его тени. «Я здесь, Гарольд. Я всегда здесь. Не верь зеркалу. Верь мне». Гарри сжал кулак. — Верю, — прошептал он. И они пошли дальше — во тьму, которая была им домом. --- Гарри не мог забыть зеркало. Он ложился спать и видел перед глазами отражение — мать в чёрном платье, отца с чёрными кудрями, их руки, протянутые к нему. Он просыпался по ночам и сжимал простыню так сильно, что костяшки белели. Он сидел на уроках и смотрел в окно, не слыша профессоров. — Ты сам не свой, — сказал Захария на четвёртый день после их похода на седьмой этаж. Они сидели в гостиной после ужина, и Гарри уже двадцать минут смотрел в одну точку на стене. — Сьюзан, что с ним? Сьюзан посмотрела на Гарри, потом на Захарию. — Он нашёл кое-что. В замке. То, что ему не следовало видеть. — Что именно? — Зеркало, которое показывает желания. Захария присвистнул. — Серьёзно? И что ты там увидел, Поттер? Гарри медленно повернул голову. — Семью, — сказал он тихо. — Я увидел семью. Захария замолчал. Он не был чувствительным ребёнком — скорее наоборот, прагматичным до цинизма. Но даже он понял, что это не та тема, над которой можно шутить. — Понятно, — сказал он. — И теперь ты хочешь вернуться? — Да, — ответил Гарри. — Это глупо, — сказал Захария. — Знаю. — И ты всё равно пойдёшь? — Да. Захария вздохнул, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. — Тогда я пойду с тобой. Не потому, что мне интересно. А потому, что одному туда ходить опасно. Сьюзан, ты с нами? Сьюзан кивнула. — Я уже была там. И я пойду снова. Кто-то должен вытаскивать его оттуда, пока он не превратился в привидение. Гарри посмотрел на них обоих. — Вы не обязаны. — Знаем, — сказал Захария. — Но мы идём. Потому что в Пуффендуе не бросают своих. Даже таких странных, как ты. --- Они ходили к зеркалу трижды. Первый раз — через два дня после разговора в гостиной. Гарри, Сьюзан и Захария пробрались на седьмой этаж после отбоя, прячась от Филча и его кошки миссис Норрис. Захария, который обычно ленился, оказался удивительно проворным — он нырнул за статую за секунду до того, как миссис Норрис повернула голову. — Ты практиковался? — спросила Сьюзан шёпотом. — У меня трое младших кузин, — ответил Захария. — Если ты не умеешь прятаться, они сожрут тебя заживо. Зеркало стояло на том же месте, в той же позолоченной раме, с той же надписью. Гарри подошёл к нему и замер. Мать и отец снова стояли рядом с ним. Мать улыбалась. Отец — нет. Он смотрел на Гарри с каким-то странным выражением — не холодным, не враждебным, а… вопросительным. Как будто он сам не знал, что делает в этом зеркале. — Что ты видишь? — спросил Захария, подходя ближе. — Семью, — ответил Гарри. — А я вижу себя на квиддичном поле, — сказал Захария, глядя в зеркало. — Я ловлю снитч. Весь стадион кричит моё имя. И девчонки… много девчонок. — У тебя богатое воображение, — заметила Сьюзан. — Это не воображение, это цель, — обиделся Захария. Сьюзан подошла к зеркалу последней. Она смотрела долго — дольше, чем Гарри, дольше, чем Захария. Её лицо не изменилось, но Гарри заметил, как она сжала кулаки. — Что ты видишь? — спросил он. — Правосудие, — ответила Сьюзан. — Я вижу зал суда, и я сижу в кресле главы Визенгамота. И я выношу приговор тем, кто заслужил его. Без страха. Без жалости. Гарри посмотрел на неё с новым уважением. Она была не просто умной девочкой с косой. Она была будущим политиком, судьёй, может быть, даже министром. И её желание было не о славе или деньгах — о власти, но власти правильной, направленной на справедливость. — Тебе идёт, — сказал он. — Что именно? — Кресло главы. Сьюзан усмехнулась — редкость для неё. — Спасибо. А теперь пойдём отсюда. Если мы будем смотреть слишком долго, мы сойдём с ума. Они ушли. Но Гарри вернулся на следующую ночь. Один. Он не мог удержаться. Ему нужно было ещё раз увидеть мать. Ещё раз — отца. Ещё раз — ту ложную, сладкую реальность, где у него была семья, где он был не один, где его любили. Он стоял перед зеркалом, и слёзы текли по его щекам. — Гарри, — раздался голос сзади. Он обернулся. Сьюзан стояла в дверях, закутанная в тёмную мантию. За её спиной маячил Захария, который выглядел так, будто его только что вырвали из самого сладкого сна. — Мы знали, что ты придёшь, — сказала Сьюзан. — Поэтому мы следили за тобой. — Тебе нужно перестать, — добавил Захария. — Это зеркало — наркотик. Оно не даёт тебе то, что ты хочешь. Оно забирает то, что у тебя есть. — Что у меня есть? — горько спросил Гарри. — Мы, — сказал Захария. — У тебя есть мы. Это не семья, но это лучше, чем ничего. Гарри посмотрел на них. На Сьюзан — холодную, умную, надёжную. На Захарию — ленивого, циничного, но верного. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари, — буркнул Захария. — Просто пообещай, что не придёшь сюда снова. Гарри помолчал. — Я не могу обещать. Но я обещаю, что не буду приходить один. — Идёт, — сказала Сьюзан. Они ушли втроём. Гарри не оглядывался. --- Через неделю после третьего визита к зеркалу Гарри сидел в библиотеке. Он делал домашнее задание по Трансфигурации — эссе о превращении неодушевлённых предметов в одушевлённые, тема, которая требовала концентрации. Сьюзан сидела слева, читала книгу о магических судебных процессах XVIII века. Захария сидел справа и делал вид, что что-то пишет, но на самом деле рисовал снитчи на полях пергамента. В библиотеке было тихо. Мадам Пинс, библиотекарь, ходила между стеллажами и шипела на каждого, кто чихал громче шёпота. Гарри писал, и чернила ложились на пергамент ровными строчками. Он почти забыл о зеркале. Почти. А потом рядом с ним кто-то сел. Гарри поднял голову. Драко Малфой. Белокурые волосы зачёсаны назад, мантия безупречна, на лице — привычное высокомерие. Но в глазах — что-то другое. Усталость. — Малфой, — сказал Гарри. — Поттер, — ответил Драко. — Я сяду здесь, если ты не против. В другом конце библиотеки мадам Пинс отчитывает Крэбба за то, что он пытался съесть книгу. Шумно. — Валяй, — сказал Захария, не поднимая головы. — Только не чавкай. Драко посмотрел на Захарию с лёгким презрением, но ничего не сказал. Он достал из сумки пергамент, перо и чернильницу и начал писать. Тишина вернулась. Но это была другая тишина. Напряжённая. Гарри чувствовал, как Драко то и дело бросает на него взгляды. — Что? — спросил Гарри наконец. — Что? — переспросил Драко. — Ты смотришь на меня уже пять минут. Или у меня чернила на носу, или ты хочешь что-то сказать. Драко помолчал. — Ты выглядишь иначе, — сказал он тихо. — После каникул. Я не знаю, что изменилось, но ты… другой. Более… сосредоточенный, что ли. — Может, это новые очки, — сказал Гарри. Драко посмотрел на его прямоугольную оправу. — Может быть. Но я думаю, дело не в очках. Он замолчал, и Гарри уже решил, что разговор окончен. Но Драко заговорил снова — тише, почти шёпотом. — Мой отец был в школе на каникулах. Встречался с Дамблдором. О чём-то говорили. После этой встречи он был… злым. Злее обычного. — И что? — И я подумал, что это может быть связано с тобой. Потому что всё в этой школе связано с тобой, Поттер. Хочешь ты этого или нет. Гарри посмотрел на Драко долгим взглядом. — Спасибо за предупреждение, — сказал он. — Но я не знаю, что с этим делать. — Ничего не делай, — ответил Драко. — Просто будь осторожен. И не доверяй тем, кто улыбается слишком часто. Он встал, собрал свои вещи и ушёл, не попрощавшись. Захария проводил его взглядом. — Странный тип, — сказал он. — То он враг, то друг, то не пойми кто. — Он не друг, — сказала Сьюзан. — Но он и не враг. Он — заложник. Гарри кивнул. Он посмотрел в другой конец библиотеки, где за стеллажом с книгами по зельеварению маячили две фигуры. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. Они сидели за столом, но не читали — смотрели на него. Рон делал вид, что перелистывает страницы, но книга была закрыта. Гермиона что-то писала, но её взгляд то и дело скользил в их сторону. — Наши старые знакомые, — заметил Захария, проследив за взглядом Гарри. — Они всё ещё пытаются подружиться с тобой? — Пытаются, — ответил Гарри. — Но не знают как. — Может, стоит дать им шанс? — спросил Захария. — Они выглядят безобидными. — Никто не безобиден, — сказала Сьюзан. — Просто некоторые ещё не показали свои зубы. Гарри посмотрел на Рона и Гермиону ещё раз. Рон поймал его взгляд и улыбнулся — неуверенно, но искренне. Гермиона поджала губы и вернулась к письму. — Может быть, — сказал Гарри. — Но не сегодня. Он вернулся к эссе. Сьюзан и Захария сделали то же самое. А в другом конце библиотеки Рон и Гермиона переглянулись и снова уставились на Гарри, не в силах понять, почему мальчик, который выжил, предпочитает компанию каких-то Пуффендуйцев, а не их. Они не знали, что Гарри видел их. Он видел всё. Но он выбрал тех, кто не смотрел на него как на знаменитость. Он выбрал тех, кто смотрел на него как на человека. --- В ту ночь Гарри не пошёл к зеркалу. Он сидел в гостиной Пуффендуя с Сьюзан и Захарией, пил горячий какао и слушал, как Захария рассказывает историю о том, как его младшая кузина случайно превратила семейного кота в арбуз. Гарри смеялся. Не фальшиво, не наигранно — настоящим, хриплым смехом, который вырывался из груди, как освобождённый зверь. Сьюзан смотрела на него и улыбалась. Захария, довольный собой, продолжил рассказ, размахивая руками. А в тенях, за спиной Гарри, Смерть тоже улыбалась. Её сын начинал жить. Не выживать — жить. И это было лучшее зеркало из всех возможных.