𖥟𓊈God of Shadow and Mist 𓊉𖥟

Февраль в Хогвартсе был серым, холодным и тягучим, как старая патока. Снег, который в декабре казался белым и пушистым, превратился в грязное месиво под ногами. Небо над замком висело низкое, тяжёлое, словно готовое упасть на башни. Даже магические свечи в коридорах горели тусклее обычного — или это Гарри казалось? Он шёл по коридору третьего этажа в сторону совятни, и Сьюзан шагала рядом, прижимая к груди запечатанное письмо. Она писала его три дня — тёте Амелии, о реформах магического права в XVII веке. Гарри не вникал в детали, но видел, как Сьюзан перечитывает каждое предложение по десять раз, словно от этого письма зависела судьба всего магического мира. — Ты уверена, что тётя захочет это читать? — спросил Гарри, косясь на конверт, который был толщиной с небольшую книгу. — Она попросила, — ответила Сьюзан. — Сказала, что хочет знать моё мнение о законе о волшебных животных 1742 года. И о том, как он повлиял на запрет на содержание драконов в частных руках. — И что ты думаешь? — Думаю, закон был нужен, но его написали слишком поспешно. Из-за этого пострадали законопослушные заводчики, а браконьеры нашли лазейки. Я написала тёте три возможных варианта исправлений. Гарри посмотрел на неё с уважением. В свои одиннадцать лет Сьюзан Боунс писала письма главе департамента правопорядка о реформах вековой давности. Он же в свои одиннадцать просто пытался выжить. Они свернули за угол, и совятня показалась в конце коридора — круглая башня с высокими окнами, через которые совы вылетали на волю. Гарри уже взялся за ручку двери, когда сзади раздался топот. — Поттер! Подожди! Гарри обернулся. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер бежали по коридору, запыхавшиеся и красные. Рон споткнулся о собственную мантию, но удержался на ногах. Гермиона бежала ровно, как солдатик, сжимая в руках стопку книг. Гарри и Сьюзан переглянулись. — Мы… мы хотели поговорить с тобой, — выпалил Рон, остановившись в нескольких шагах. — Наедине. Гарри поднял бровь. — Мы как раз идём отправлять письмо, — сказал он. — Если вы подождёте… — Нет, — перебила Гермиона. Она говорила тихо, но настойчиво. — Это важно. И не для чужих ушей. Сьюзан скрестила руки на груди. — Я не чужая. — Я знаю, — сказала Гермиона, и в её голосе впервые прозвучало нечто похожее на извинение. — Но это касается только Гарри. Пожалуйста. Сьюзан посмотрела на Гарри. Тот кивнул — едва заметно, но она поняла. — Я буду в совятне, — сказала Сьюзан. — Не задерживайся. Она вошла в башню, и дверь за ней закрылась с мягким стуком. Гарри остался в коридоре с Роном и Гермионой. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди и смотрел на них холодно, но без враждебности. Маска снова включилась — маска терпеливого, немного наивного мальчика, который не знает, чего от него хотят. — Ну? — спросил он. — Что вы хотели сказать? Рон и Гермиона переглянулись. Гермиона кивнула — Рону, видимо, выпала роль главного говорильщика. — Мы знаем, что на третьем этаже, — сказал Рон, понижая голос до шёпота. — Там, куда запрещено ходить. Гарри нахмурился — изобразил удивление. — Откуда вы знаете? — Хагрид проболтался, — сказал Рон. — Мы были у него в гостях, пили чай, и он случайно сказал, что трёхголовый пёс охраняет… кое-что. — Пса зовут Пушок, — добавила Гермиона. — Он живёт на третьем этаже уже несколько месяцев. Дамблдор лично привёл его туда. — И что он охраняет? — спросил Гарри, хотя уже догадывался. — Философский камень, — выпалил Рон, и его глаза загорелись. — Ты знаешь, что это такое? Он делает тебя бессмертным! Превращает любой металл в золото! Это же… это же невероятно! — И опасно, — добавила Гермиона. — Поэтому Дамблдор спрятал его здесь. Потому что кто-то хочет его украсть. Возможно, тот самый человек, который пытался пробраться к нему на Хэллоуин. Гарри молчал. Он смотрел на них — на Рона, который горел энтузиазмом, как свеча на ветру, на Гермиону, которая пыталась казаться рассудительной, но в её глазах тоже горел огонь. Огонь любопытства. Огонь желания быть причастной к чему-то великому. — И что вы хотите от меня? — спросил Гарри. Рон и Гермиона снова переглянулись. — Мы думали, — начала Гермиона осторожно, — что ты захочешь… ну, узнать больше. Ты же Гарри Поттер. Ты победил Тёмного Лорда, когда был младенцем. Если кто-то и сможет защитить камень, то это ты. Гарри почувствовал, как внутри него поднимается холодная волна. Не гнев. Не страх. Разочарование. Они видели в нём не человека. Они видели в нём оружие. Точно так же, как Дамблдор. Точно так же, как все эти люди, которые шептались за его спиной в Косом переулке. — Вы хотите, чтобы я пошёл на третий этаж? — спросил он ровным голосом. — Чтобы я прошёл мимо трёхголового пса и нашёл философский камень? — Ну… — Рон замялся. — Не совсем. Мы хотим, чтобы мы пошли вместе. Вместе мы сильнее. — Мы прочитали всё, что можно найти о философском камне, — добавила Гермиона. — И о Николасе Фламеле, который его создал. Мы знаем, как он выглядит, как работает, какие у него слабые стороны. — Вы знаете, как пройти мимо пса? Гермиона закусила губу. — Нет. Но мы можем узнать. Гарри посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом. Он мог бы согласиться. Мог бы пойти с ними, сделать вид, что он герой, рискнуть жизнью ради камня, который Дамблдор, скорее всего, прячет как приманку. Но зачем? Чтобы они полюбили его? Чтобы они оставили его в покое? Чтобы доказать, что он достоин своего шрама? Он не должен был ничего доказывать. — Нет, — сказал Гарри. Рон опешил. — Что — нет? — Я не пойду на третий этаж. И вам не советую. — Но почему? — воскликнула Гермиона. — Это же опасно! Если камень попадёт в чужие руки… — Это не моя проблема, — перебил Гарри. Он говорил спокойно, даже скучающе. — Я первокурсник. Моя работа — учиться, а не спасать магический мир. Если Дамблдор считает, что камень нужно охранять, пусть нанимает авроров. А не надеется на детей. Рон покраснел. — Я думал, ты другой, — сказал он. — Я думал, ты храбрый. Как в книгах. — В книгах, — повторил Гарри. — Вот именно, Рон. В книгах. А в реальной жизни храбрые дети часто умирают. Я не хочу умирать. И не хочу, чтобы вы умирали. — Но ты же победил Волан-де-Морта! — почти выкрикнул Рон. — Ты не можешь быть трусом! Гарри посмотрел на него. Взгляд его зелёных глаз стал холодным — не притворно, а по-настоящему. Внутри, в груди, тепло шевельнулось, но не согрело — обожгло. — Трус? — переспросил Гарри. — Ты называешь меня трусом? Рон понял, что сморозил глупость. Его лицо пошло пятнами. — Я… я не хотел… — Ты назвал. И я отвечу, — Гарри выпрямился и посмотрел на Рона сверху вниз, хотя тот был выше его на полголовы. — Я не хожу на третий этаж, потому что я соблюдаю правила. Я не лезу туда, где меня могут убить, потому что я хочу дожить до второго курса. И если это делает меня трусом в твоих глазах — что ж, возможно, ты прав. Потому что я — Пуффендуец. А Пуффендуйцы славятся не храбростью. Мы славны верностью, трудолюбием и… здравым смыслом. Он развернулся и пошёл к двери совятни. — Поттер! — крикнула Гермиона. — Ты не можешь просто… — Могу, — ответил Гарри, не оборачиваясь. — И сделаю это. Если вам так хочется быть героями — идите без меня. Но не говорите потом, что я вас не предупреждал. Он вошёл в совятню и закрыл за собой дверь. Сьюзан стояла у окна, гладила какую-то серую сову и смотрела на Гарри вопросительно. — Что они хотели? — Чтобы я пошёл с ними спасать мир, — ответил Гарри, подходя к ней. — И что ты сказал? — Сказал, что я не герой. Я барсук. А барсуки не лезут в пасть к трёхголовым псам. Сьюзан усмехнулась. — Хороший ответ. — Спасибо. Я думал, они обидятся. — Обиделись? — Да. Назвали трусом. Сьюзан перестала гладить сову и повернулась к нему. — Ты не трус, Гарри. — Я знаю, — ответил он. — Но им об этом знать не обязательно. Они отправили письмо — серая сова улетела в вечернее небо, унося в клюве толстый конверт с реформами XVII века — и пошли обратно в подземелья. По пути Гарри молчал. Он думал о том, как легко люди надевают на других маски. Для Рона и Гермионы он был героем — не человеком, а картинкой из книг. Для Дамблдора — пешкой в большой игре. Для Малфоя — загадкой. Для Сьюзан — другом. Он знал, кто он на самом деле. Но иногда, в тихие моменты, он сам забывал. --- Февраль тянулся медленно, как больной улитка. Уроки стали рутиной. Трансфигурация — превращать спички в иголки. Зелья — резать корни мандрагоры и надеяться, что Снейп не снимет баллы за слишком громкое дыхание. История магии — слушать призрака Биннса, который говорил о восстании гоблинов так скучно, что даже Захария, который никогда не спал на уроках, начинал клевать носом. Но хуже всего была Защита от тёмных сил. Гарри ненавидел этот предмет. Не потому, что он был трудным. А потому, что он был… неправильным. Профессор Квирелл заикался так сильно, что объяснение одного заклинания занимало полурока. Он боялся собственной тени, вздрагивал от каждого шороха и пах чесноком так, что у Гарри слезились глаза. Но это было не главное. Главное — шрам. Каждый раз, когда Гарри переступал порог класса Защиты, его шрам начинал ныть. Сначала слабо — как будто кто-то щекотал его изнутри. К середине урока боль становилась острее, как от укола иголкой. А к концу — такой, что Гарри сжимал зубы и сжимал край парты, чтобы не закричать. — У тебя голова болит? — спросила Сьюзан однажды, заметив, как побелели его костяшки. — Да, — ответил Гарри. — Но это не голова. — Что же? Гарри посмотрел на Квирелла, который что-то писал на доске дрожащей рукой. — Не знаю. Но это связано с ним. Сьюзан проследила за его взглядом. — Ты думаешь, Квирелл — тот, кто хочет украсть камень? — Я думаю, что Квирелл — не тот, кем кажется, — ответил Гарри. — И я думаю, что мне нужно держаться от него подальше. Но держаться подальше было невозможно. Защита от тёмных сил была обязательным предметом. Гарри терпел. Он сидел на задней парте, сжимал палочку из тёмного дуба и смотрел, как Квирелл демонстрирует защитное заклинание от вампиров. Палочка профессора дрожала в его руке, и Гарри казалось, что он видит, как из-под тюрбана выползает чёрный дымок. Он моргнул. Дымок исчез. Но шрам заныл сильнее. — Ты видела это? — прошептал он Сьюзан. — Что? — Дым. Чёрный. Из-под тюрбана. Сьюзан прищурилась, глядя на Квирелла. — Нет, — сказала она. — Но я тебе верю. Гарри кивнул. Он больше не смотрел на Квирелла. Он смотрел в окно, на серое февральское небо, и ждал. Когда-нибудь эта игра закончится. И тогда он узнает правду. А пока он терпел. Потому что сын Смерти умеет ждать. --- Вечерами, после ужина, Гарри сидел в гостиной Пуффендуя с Сьюзан и Захарией. Они играли в шахматы — Гарри учился, Сьюзан подсказывала, Захария жульничал. Иногда к ним подсаживался Эрни Макмиллан и рассказывал свежие сплетни из школы. Однажды он сообщил, что Рон и Гермиона теперь почти не разговаривают с Гарри — обиделись. — Говорят, ты трус, — сказал Эрни, не скрывая усмешки. — Пусть говорят, — ответил Гарри, двигая ферзя. — А ты? — А я — барсук. Барсуки не обижаются на чужие слова. Эрни засмеялся. Сьюзан улыбнулась. Захария пожал плечами и украл ещё одну пешку, пока никто не видел. --- Март пришёл в Хогвартс с капелью и первыми робкими лучами солнца, которые пробивались сквозь зачарованный потолок Большого зала. Снег во дворе потемнел и осел, обнажая мокрую землю. В теплицах профессора Спраут зацвели первые весенние цветы — бледно-голубые колокольчики, которые звенели, когда мимо проходили ученики. Гарри любил это время года. Не потому, что весна символизировала новую жизнь — он был слишком циничен для такой поэзии. А потому, что весной замок становился менее мрачным, коридоры — светлее, а уроки — короче (или ему просто так казалось). Но в этом марте было кое-что, что не давало ему покоя. Лето. После Хогвартса он должен был вернуться к Дурслям. Тисовая улица, чулан под лестницей, Петунья с её ледяным презрением, Вернон с его кулаками, Дадли с его ногами, которыми он пинал двери. Гарри не хотел возвращаться. Он не мог вернуться. Не после того, как узнал, кто он на самом деле. Не после того, как попробовал свободу. Не после того, как у него появились друзья — настоящие, не купленные за славу. Но как остаться в Хогвартсе на лето? Дамблдор не разрешит. Директор хотел, чтобы Гарри возвращался к Дурслям каждый год — мать говорила, что это часть его плана. Кровная защита, чары любви, всё такое. Дамблдор верил (или делал вид, что верит), что только в доме кровных родственников Гарри будет в безопасности. Гарри знал правду. Дамблдор хотел, чтобы он был сломленным. Чтобы он оставался голодным, напуганным, одиноким — и благодарным за каждую кроху внимания, которую ему бросали. — Я не вернусь, — сказал Гарри однажды вечером, сидя на подоконнике в гостиной Пуффендуя. За окном, выходящим в Чёрное озеро, проплывала стая серебряных рыбок. — Я не могу вернуться. Сьюзан сидела в кресле напротив и читала книгу о судебной системе Египта. Она подняла голову. — К Дурслям? — Да. — Не возвращайся. — Легко сказать, — Гарри усмехнулся. — А где я буду жить? В лесу? Под мостом? — У тебя есть деньги, — сказала Сьюзан. — Ты Поттер. У тебя целый сейф в Гринготтсе. Купи дом. Гарри задумался. Он никогда не думал о деньгах как о решении. Для него деньги были абстракцией — золотыми монетами, которые лежали в банке и которые он тратил на книги и сладости. Но Сьюзан была права. У него было достаточно золота, чтобы купить небольшой дом. Или квартиру. Или даже целый особняк, если бы он захотел. — Я не могу купить дом, — сказал он. — Мне одиннадцать. Маги не продают недвижимость детям. — А если через гоблинов? — спросила Сьюзан. — Моя тётя говорила, что гоблины не обращают внимания на возраст. Им важны деньги и договор. Если у тебя есть золото, они продадут тебе что угодно. Даже Луну, если заплатишь. Гарри посмотрел на неё с новым интересом. — Ты серьёзно? — Гоблины — не люди, Гарри. У них другие законы. Им всё равно, сколько тебе лет. Им важно, подписал ли ты контракт кровью и есть ли у тебя средства оплатить сделку. Гарри кивнул. Он не сказал Сьюзан, что уже думал об этом. Вернее, не он — мать. «Гарольд», — прошептала она в его голове несколько дней назад, когда он метался по постели, не в силах уснуть. — «Ты не вернёшься к Дурслям. Я не позволю. Но ты не можешь остаться в Хогвартсе — Дамблдор не разрешит, это вызовет подозрения. Есть третий путь. Гоблины». — Гоблины? — переспросил он тогда мысленно. «Гоблины не подчиняются Дамблдору. Они не подчиняются никому, кроме короля гоблинов и своих законов. Ты можешь купить дом в магловском Лондоне или в магической деревне. Главное — сделать это тихо. Через доверенное лицо». — У меня нет доверенных лиц. «Есть. Сьюзан Боунс. Её тётя — глава департамента правопорядка. Если Сьюзан купит дом на своё имя, а ты передашь ей деньги…» — Это опасно, — сказал Гарри. — Если узнают… «Не узнают. Я позабочусь». Гарри тогда не ответил. Но сейчас, глядя на Сьюзан, которая читала о египетских судах, он подумал, что, возможно, пришло время спросить. — Сьюзан, — сказал он. — Если я попрошу тебя о помощи… ты поможешь? Она закрыла книгу и посмотрела на него серьёзно. — Всегда. Ты знаешь. — Даже если это будет связано с гоблинами и тайной покупкой недвижимости? Сьюзан не моргнула. — Даже тогда. Гарри выдохнул. Он ещё не был готов говорить об этом открыто — не сейчас, не в гостиной, где могли услышать старшекурсники. Но он знал, что когда придёт время, Сьюзан будет рядом. Это было больше, чем он мог просить. --- В середине марта Гарри сидел в библиотеке и делал домашнее задание по Зельям — Снейп задал им эссе о свойствах болотного камня. Перо скрипело по пергаменту, чернила ложились ровными строчками, но мысли Гарри были далеко. Он думал о том, что весь первый курс он ничего не делал. Ну, то есть делал, но только то, что требовалось. Учился на тройки (иногда четвёрки), не выделялся, не лез в драки, не искал приключений. Он был идеальным среднестатистическим первокурсником — тихим, незаметным, безобидным. И ему это надоело. Он знал, что способен на большее. Он мог превращать спички в иголки без палочки. Он мог читать книги по высшей трансфигурации и понимать их. Он мог варить зелья, которые Снейп назвал бы «выдающимися для первокурсника». Но он не делал этого. Потому что маска требовала жертв. — Мама, — мысленно позвал он. — Я хочу учиться. По-настоящему. Я не могу больше притворяться, что я тупой. Мать ответила не сразу. «Гарольд, ты не притворяешься тупым. Ты притворяешься нормальным. Это разные вещи». — Какая разница? Я трачу время впустую. Я мог бы уже выучить заклинания третьего курса. Я мог бы… «Ты мог бы устать. Перегореть. Сломаться. Детство — это не трата времени, Гарольд. Это фундамент. Если ты построишь дом без фундамента, он рухнет». — Я не ребёнок. «Ты ребёнок. Тебе одиннадцать лет. Ты имеешь право быть ребёнком. Играть в шахматы. Есть сладости. Смеяться с друзьями. Не потому, что это стратегически выгодно, а потому что это — жизнь». Гарри замолчал. Он никогда не думал о жизни как о чём-то, что можно проживать просто так. Для него жизнь всегда была борьбой. Выживанием. Планом. «Послушай меня, Гарольд, — голос матери стал мягче, почти нежным. — Ты заслуживаешь один год покоя. Один год, когда ты не будешь никого обманывать, кроме Дамблдора. Один год, когда ты будешь просто учиться, просто дружить, просто расти. Летом я возьмусь за твоё обучение. Я научу тебя тому, чему не учат в Хогвартсе. Я сделаю тебя сильным. Но сейчас — сейчас наслаждайся. Ты заслужил это». Гарри почувствовал, как к горлу подступает комок. — Спасибо, мама, — прошептал он. «Спи, Гарольд. Завтра будет новый день». Он закрыл глаза. Впервые за долгое время он позволил себе не думать о завтрашнем дне. --- На следующий день Гарри сидел в теплице с профессором Спраут и Невиллом. Они пересаживали молодые ростки дьявольских сирен — опасные грибы, которые пели, когда их поливали. — Осторожнее, Невилл, — сказала Спраут, когда Невилл чуть не задел спору руками. — Если ты вдохнёшь это, будешь петь оперу до конца недели. — Я не умею петь, — испуганно сказал Невилл. — Научишься, — улыбнулась Спраут. Гарри работал молча, но с удовольствием. Ему нравилось возиться с растениями. Они не врали. Они не строили козни. Они просто росли — и всё. — Гарри, — позвала Спраут. — Ты сегодня какой-то задумчивый. Что-то случилось? — Нет, профессор, — ответил Гарри. — Просто думаю о лете. — О лете? — Спраут подняла бровь. — Уже? Ещё целых три месяца учёбы. — Я знаю. Но… я не хочу возвращаться к своим опекунам. Спраут замолчала. Она посмотрела на Гарри долгим, внимательным взглядом. В её глазах не было жалости — было понимание. — Я не могу советовать тебе, Гарри, — сказала она тихо. — Я всего лишь учитель травологии. Но если тебе когда-нибудь понадобится помощь… моя дверь всегда открыта. — Спасибо, профессор. Гарри вернулся к работе. Он знал, что не сможет принять её помощь — слишком рискованно. Но знать, что она есть, было приятно. --- Вечером, перед сном, Гарри сидел на своей кровати, задёрнув шторку, и смотрел на потолок. Зачарованное небо показывало звёзды — яркие, холодные, далёкие. — Мама, — прошептал он. — Я хочу спросить. «Да, Гарольд?» — Летом… когда ты начнёшь меня учить… я стану сильным? «Ты уже сильный, Гарольд. Ты просто ещё не знаешь этого. Летом ты узнаешь». — Я стану тем, кем должен быть? «Ты станешь тем, кем захочешь. Я только открою двери. Заходить тебе». Гарри кивнул. Он лёг на подушку и закрыл глаза. — Спокойной ночи, мама. «Спокойной ночи, сын». Шторка колыхнулась от невидимого ветра, и Гарри показалось, что он чувствует холодное, нежное прикосновение к щеке. Он улыбнулся. И уснул. --- На следующий день Гарри написал письмо в Гринготтс. Не от своего имени — от имени Сьюзан Боунс, которая согласилась стать его доверенным лицом. Он просил гоблинов подобрать варианты скромного жилья в Лондоне — желательно недалеко от Косого переулка, но достаточно далеко от Тисовой улицы. Через три дня пришёл ответ: три варианта, два из которых были слишком дорогими, и один — маленькая квартира в районе Челси, рядом с магловским парком. Гарри выбрал третий. Он не сказал об этом никому, кроме Сьюзан. А Сьюзан не сказала никому. И Дамблдор продолжал улыбаться, не зная, что мальчик, за которым он следил, уже строил свою собственную жизнь — без чуланов, без голода, без Дурслей. В тишине. В тени. Как его мать.