Тихий город

      Сначала была темнота. Она обволакивала сознание, просачивалась в поры, забивала лёгкие, не позволяя вспомнить, кто ты, где ты и есть ли у тебя вообще имя. В этой темноте не было ни страха, ни боли. Только бесконечное, тягучее, как смола, «ничто».       Потом случился резкий толчок, от которого заломило затылок и заныли позвонки, будто кто-то сложил тебя пополам и забыл разогнуть. Темнота превратилась в густое серое марево, болезненно сжавшее Феликса со всех сторон и подарившее немного осознания. Впереди полыхнуло белое свечение. Словно очнувшись от беспамятства, Феликс импульсивно шагнул на ослепляющий свет, и в тот же миг его вышвырнуло в реальность. Казалось, ещё секунду назад он просто спал и видел неестественно больной сон, но теперь наконец-то открыл глаза и смог облегчённо выдохнуть.       Первое, что он видит, — спинка кресла перед ним. Обивка выполнена из выцветшей ткани в мелкую клетку, когда-то, наверное, серую, а теперь грязно-бежевую, с тёмными разводами. На слегка ворсистой ткани кто-то выцарапал ногтем сердечко, и внутри него две буквы: «F» и «H». Феликс смотрит на эти буквы и с трудом, но всё же вспоминает, как его самого зовут.       Он сидит на жёстком сиденье. Окружают его такие же кресла, идеально прямые ряды которых уходят вперёд и теряются в полумраке. За окнами — молоко, стекающее по стеклу, оставляющее разводы, похожие на пальцы утопленников.       Автобус. Он едет в странном автобусе, в котором горит единственная лампа у кабины водителя. Транспорт изнутри выглядит старым и пыльным. Как он сюда попал и куда сейчас направляется — из памяти будто стёрли, оставив лишь самые базовые воспоминания.       Он — Феликс. В этом году ему исполнится двадцать четыре. Готовится к выпуску из академии искусств. Живёт и учится в Сеуле вот уже шесть лет, а родители вместе с двумя сёстрами находятся в Австралии, где он и родился. В последний раз с родственниками Феликс виделся на своём прошлом дне рождения, когда мама подарила хлебопечку, а отец — дорогой парфюм.       Первое, что приходит ему в голову: проверить время. В кармане находится телефон, но в нерабочем состоянии. Экран лишь моргает пару раз символом надкусанного яблока и гаснет. Странно. В памяти совершенно отчётливо всплывает момент, как он снимал его с зарядки. Рюкзака с ним нет, какой-либо сумки тоже. Даже часов на запястье нет, хотя Феликс и тут точно помнит, что надевал их утром. Или не утром? Когда он их надевал? И куда он вообще направлялся?       Он закрывает глаза, пытаясь поймать ускользающую мысль, горящую в сознании блёклой вспышкой. Последнее, что он помнит из своих прожитых минут, — как второпях собирался на итоговый экзамен и переходил дорогу. Бег. Тяжёлые шаги по асфальту, кроссовки шлёпают по лужам, рюкзак, в котором лежит ноутбук и конспекты, бьёт по рёбрам. Дождь идёт мелкий и противный. Часы на экране телефона, который он сжимает в потной ладони, показывают 8:47. Экзамен должен начаться в девять. Он уже слишком сильно опаздывает, поэтому бежит со всех ног, не глядя по сторонам. А потом — темнота.       Вспышка гаснет, оставляя после себя тупую боль в затылке. Сколько же времени выпало из его памяти до текущего мгновения, если даже совсем новый айфон исчерпал заряд аккумулятора?       Феликс медленно поворачивает голову, потому что шея затекла, будто он просидел в этой позе целую вечность. Слева от него, через проход, сидит мужчина. Лицо незнакомца бледное, как парафин, глаза открыты, но смотрят в одну точку — прямо перед собой, на спинку впередистоящего кресла. Зрачки мужчины не двигаются, ресницы слишком длинные и светлые, и Феликс замечает, что на одной из них висит крошечная пылинка.       — Эй, — зовёт незнакомца Феликс. — Вы меня слышите?       Никакой реакции не следует. Слышится только мерный гул мотора, низкий, похожий на дыхание огромного спящего зверя. Феликсу кажется, что этот гул идёт даже не от двигателя, а откуда-то из-под пола, а автобус просто плывёт по земле, как корабль по течению.       Взволнованно оглядываясь, Феликс рассматривает остальных. В автобусе есть ещё люди. Шесть, семь, восемь. Он сбивается со счёта, потому что они все одинаковые — бледные, неподвижные, с пустыми глазами, устремлёнными в никуда. У одного на коленях лежит потрёпанная книга в жёлтой обложке, у другого в руке зажат мобильный телефон, экран которого тёмный и треснутый. Феликс замечает женщину на заднем ряду. Она сжимает детскую розовую туфельку с бантиком и смотрит на неё с выражением, которое он не может прочитать. Никто не разговаривает, не перешёптывается, не смотрит в окно. Никто даже не дышит. По крайней мере, Феликс не видит, как поднимаются и опускаются их грудные клетки.       — Что за хрень? — бормочет он и снова проверяет телефон — ничего. — Кто-нибудь меня слышит? — уже кричит он, вставая с места. — Помогите! Пожалуйста! Я не знаю, где я!       Никто не отзывается. Даже водитель — Феликс видит его через полупрозрачное стекло кабины — сидит неподвижно, сжимая баранку ладонями. Тот тоже смотрит вперёд, на дорогу, которую едва видно из-за тумана. Прищурившись, Феликс замечает, что у водителя на затылке странное пятно, тёмное и неправильной формы, похожее на сбившиеся в комок волосы. Или на входное отверстие от пули.       С трудом передвигаясь, Феликс идёт к выходу. Ноги слушаются плохо, как будто каждое движение даётся ему через силу. Он добирается до двери, нажимает на кнопку экстренной остановки. Автобус дёргается, издаёт долгий шипящий звук и тормозит. Двери открываются с протяжным скрипом, похожим на стон.       Снаружи всё такой же туман, неподвижно висящий, как занавес в заброшенном театре, где последний спектакль закончился много лет назад. Под ногами — серая плитка, местами потрескавшаяся, с пробивающейся кое-где жухлой травой цвета высохшей горчицы. Феликс оборачивается и больше не видит автобуса, из которого только что вышел. Он непонимающе хмурится и делает неуверенные шаги вперёд. Туман перед ним расступается неохотно, как живая материя, открывая странный пейзаж.       Слева от него — неподвижное море. Волны замерли на полпути к берегу, застыв стеклянными гребнями, на блёклом свету отливающими тусклой зеленью, как бутылочное стекло. Вода кажется почти чёрной, с редкими белыми прожилками пены, которые выглядят как вены на старческой коже. Берег усыпан мелкой галькой, и Феликс замечает, что камни не просто разбросаны в хаотичном порядке. Они сложены в причудливые узоры, круги и спирали, как будто кто-то выкладывал их с огромным терпением.       Справа виднеется жилая зона. Город это или посёлок — пока не разобрать. Одноэтажные дома выполнены из серого камня, стёкла окон тёмные, как незаживающие раны. Узкие улочки вымощены булыжником, который блестит, будто только что прошёл дождь, хотя воздух сухой и холодный. Фонари с тусклым, мигающим светом стоят через каждые десять шагов, и их лампы пульсируют то ярче, то тусклее. В этой пульсации Феликсу чудится ритм, похожий на азбуку Морзе: точка-тире-точка. SOS? Или это что-то другое? Сердцебиение, неровно отдающееся в груди?       Ни вывесок, ни машин, ни людей с берега не видно. Тишина, висящая в пространстве, давит на уши, как вакуум. Не слышится ни шороха ветра, ни крика чаек, которые должны были бы быть на берегу. Нет даже гула проводов. Кажется, что звук здесь вообще не распространяется, кроме собственного дыхания, слишком громкого для этого места.       Он делает ещё шаг и улавливает топот. Кто-то бежит, слишком быстро и отчаянно, шлёпая подошвами по мокрой плитке, будто от этого бега зависит чья-то жизнь. Из тумана выныривает фигура молодого мужчины, высокого и худого, с растрепавшимися длинными тёмными волосами. На незнакомце мешковатый серый свитер с парой дырок на локтях, чёрные джинсы и старые ботинки. Он бежит прямо на Феликса с таким выражением лица, будто только что увидел призрака или воскресшего из мёртвых. Или того, кого оплакивал годами.       — Ты! — кричит он, падая на колени прямо перед Феликсом. — Ты вернулся! Я знал! Верил, что ты вернёшься! И ждал. Я так долго этого ждал…       Незнакомец хватает Феликса за руки и прижимается щекой к его ладоням. Феликс чувствует, как по пальцам текут горячие слёзы — единственное тёплое в этом странном, лишённом других чувств мире.       — Я не… — он пытается отстраниться, но не может. Какое-то странное отчаяние в этом мужчине не позволяет оттолкнуть его. — Кто вы? Откуда вы меня знаете?       Всхлипнув, незнакомец поднимает голову. Его лицо Феликс видит впервые в жизни, но оно кажется странно знакомым, как будто из сна, который забываешь через секунду после пробуждения. Острые скулы; чуть асимметричные, потрескавшиеся пухлые губы; аккуратный подбородок. Тёмные глаза с мерцающими золотыми искрами, словно догорающие угли под пеплом. Кожа выглядит слишком бледной, но всё же наполненной жизнью. Под глазами залегли тени глубиной в несколько жизней.       — Ты не помнишь, — говорит мужчина обречённо. — Конечно. Здесь никто ничего не помнит. Прости. Прости меня, Феликс.       — Откуда вы знаете моё имя? — Феликс слышит, как его собственный голос дрожит.       Незнакомец не отвечает на прямой вопрос, поднимается на ноги и вытирает заплаканное лицо рукавом свитера.       — Меня зовут Хёнджин, — выдыхает он. — Я… покажу тебе город.       — Я не сдвинусь с этого места, пока ты не объяснишь, что происходит, — протестует Феликс.       — Объяснить? — Хёнджин горько усмехается. — Я бы и сам хотел, чтобы кто-то мне объяснил, но никто не объясняет. Здесь вообще никто ничего не говорит, кроме нас. Кроме меня и… кроме них.       Он протягивает руку. Феликс, хмурясь, смотрит на неё, но не торопится вкладывать свою ладонь. У Хёнджина длинные пальцы с въевшейся чёрной краской под ногтями и тонкими шрамами на костяшках, похожими на паутину. Почему-то эта деталь сейчас кажется важной. Будто он уже видел эти руки или когда-то держал их в своих.       — Ладно, — соглашается Феликс и вкладывает ладонь в чужую. — Показывай свой город.       Как называется это место и где оно находится на карте, остаётся загадкой. Хёнджин лишь пожимает плечами.       — Никто не дал городу точного имени, — объясняет он, ведя Феликса по узкой улочке, вымощенной булыжником. Камни скользкие, местами острые и покрытые тонкой плёнкой влаги. Феликс то и дело спотыкается, а Хёнджин каждый раз поддерживает его, не глядя, будто знает, когда он потеряет равновесие. — Мы, конечно, называем его «Тихим». Но здесь вообще мало что имеет имена. Даже мы.       — Как это? — бубнит Феликс. — Почему мы не имеем имён? Ты же назвался. Хёнджин.       — Это имя, которое я помню. Или думаю, что помню. — Хёнджин останавливается у фонаря, у которого мигает лампа. — Может, меня зовут иначе. А может, я вообще не человек. Кто знает?       — Ты выглядишь как человек.       — Выгляжу, — кивает Хёнджин и поворачивается к нему. В мигающем свете его лицо постоянно меняется. Оно то становится моложе, то старше, то покрывается тенями, похожими на морщины. — Но это ничего не значит. Здесь всё выглядит не тем, чем является. Ты когда-нибудь видел мираж, Феликс? Воду в пустыне, которая оказывается песком? Здесь всё — мираж. Даже мы. Особенно мы.       Они идут дальше. Феликс смотрит по сторонам и замечает, что город вовсе не пуст. В окнах домов мелькают силуэты. Люди стоят у стёкол, не двигаясь, и смотрят на улицу такими же пустыми глазами, как и пассажиры в автобусе. В одном из окон Феликс замечает одинокую женщину, чьё отражение в стекле движется не синхронно с ней — поворачивает голову чуть раньше, смотрит чуть левее, улыбается чуть шире. Или ему только кажется?       — Кто они? — спрашивает Феликс, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       — Потерянные. — Хёнджин не смотрит на них. — Те, кто не смог ничего вспомнить или не хотел. Или слишком долго здесь пробыл. В какой-то момент они просто перестают быть собой. Превращаются в… это.       — В манекены?       — В оболочки. Их тела здесь, но самих их уже нет. Они будто ушли. — Хёнджин замолкает, потом добавляет тише, так, что Феликс едва слышит: — Но другие уходят физически. Насовсем. Хотя некоторые… порой возвращаются. Как ты, например.       — Я был здесь раньше?       Хёнджин снова не отвечает. Только ускоряет шаг, и Феликсу приходится почти бежать, чтобы поспеть за ним. Свет постепенно уходит за горизонт. Воздух становится тяжелее, давит на лёгкие, и Феликс чувствует, как в горле встаёт ком.       Останавливаются они у высокого здания из чёрного камня, у которого есть хоть какое-то подобие архитектуры. Колонны, арки, витражи, сквозь которые не проникает свет. Стекла в витражах чёрные, но если присмотреться, в них можно разглядеть сцены: люди, идущие к морю; люди, падающие в воду; люди, превращающиеся в туман. Над входом висит вывеска на незнакомом языке, похожем на смесь древнегреческого и клинописи, но Феликс почему-то понимает её. «Зал собраний».       — Нам сюда.       Хёнджин толкает тяжёлую дверь, открывающуюся с низким протяжным гулом, похожим на звук церковного органа. Внутри огромного, но практически пустого зала стоит длинный стол из тёмного дерева и восемь стульев. За столом уже сидят люди.       Первым называет своё имя мужчина с агрессивным лицом и кулаками, покрытыми шрамами. Чанбин. Он сидит, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. Взгляд у него тяжёлый и с такой бесконечной усталостью, будто он слишком долго злится, но уже забыл, на что. На его правой руке Феликс замечает потускневшее, с глубокими царапинами обручальное кольцо. Чанбин вертит его большим пальцем снова и снова, будто это единственное, что удерживает его здесь.       Рядом с ним расположился мужчина с хищным прищуром и золотым перстнем на мизинце. Сынмин. Он смотрит на Феликса с лёгкой усмешкой, как будто знает что-то, чего не знают другие. В его глазах такой же холод, как и в море за окном. Он то и дело поправляет манжеты рубашки, белой и идеально выглаженной. Под манжетами скрываются шрамы — тонкие белые линии, похожие на трещины на фарфоре.       Дальше двое мужчин сидят очень близко друг к другу. Первый с добрым, почти детским лицом и большими карими глазами-бусинками. Джисон. Он нервно покусывает губу и постоянно бросает внимательные взгляды на мужчину рядом. Второй с глазами снайпера, которые будто видят всё, даже то, что ты пытаешься скрыть. Минхо. Этот мужчина практически неподвижен, как статуя, но его правая рука лежит на спинке стула Джисона, а пальцы иногда касаются его плеча, будто проверяют, что тот ещё здесь. Минхо выглядит старше остальных, но не возрастом, а чем-то другим — тем, что он видел, что сделал или что потерял.       В конце стола на самом высоком стуле восседает мужчина. Крепкий, широкоплечий, с волосами цвета воронова крыла. На нём чёрный длинный сюртук, на удивление выглядящий новым, будто одежду только что доставили в гримёрку театра и сразу надели на актёра для главной роли. Его лицо резкое, с высокими скулами и тяжёлой челюстью. Глаза серые, почти белые, как лунный свет, разбавленный тьмой. В них нет пустоты. В них ощущается знание всего, что было, есть и будет. От этого Феликсу становится не по себе, потому что он внезапно чувствует себя прозрачным и разобранным на части.       — Бан Чан, — шепчет Хёнджин, переминающийся с ноги на ногу рядом с Феликсом. — Глава города.       Чан поднимается и кивком приветствует пришедших.       — Устраивайся, — предлагает он Феликсу, указывая на один из свободных стульев. — Мы ждали тебя.       — Вы знали, что я приеду? — удивляется Феликс.       — Мы знали, что кто-то приедет. Автобус приходит раз в… — Чан задумывается на мгновение. — …мы не измеряем здесь время. Но транспорт приходит редко, и всегда с одним пассажиром.       — С одним? Но там были другие…       — Другие — не пассажиры, — объясняет Чан и садится на своё место. — Они — часть автобуса и всегда были там. Сегодня ты седьмой. Останется ещё один.       — Один стул, — понимающе кивает Феликс, оглядывая стол. Восемь стульев — семь из них будут заняты, один пустой.       — Чонин придёт позже. Или не придёт. — Чан пожимает плечами. — Так решил город. Ему нужно быть в магазине, если вдруг… Впрочем, не важно.       Феликс садится на стул. Хёнджин занимает место слева от него. Справа недовольно возится Чанбин, тяжело вздыхая от нежеланной близости новичка. Напротив Хёнджина оказывается Сынмин, который не снимает с лица свою странную, отчасти пугающую улыбку.       — Ты, наверное, ничего не помнишь, — говорит Сынмин. — Это нормально, не бойся. Все через это проходят.       — А ты помнишь?       Сынмин отрицательно качает головой, но его улыбка теперь становится грустной.       — Никто не помнит столько, сколько должен. Кроме Чана. — Он кивает в сторону главы. — Чан помнит большее, кроме самого главного. Но не рассказывает нам.       — Потому что это опасно, — резко вклинивается Чанбин. — Вспомнить всё — значит уйти. А уйти — значит исчезнуть. Насовсем. И никто не знает, чем это окажется.       — Исчезнуть куда? — Феликс непонимающе смотрит на Чанбина.       — Никто не знает, — вступает в разговор Джисон. — Те, кто вспоминают, просто… встают и идут к морю. И больше не появляются.       — Их забирает туман, — добавляет Минхо, не глядя на Феликса. Его взгляд направлен только на Джисона с такой тоской, что у Феликса сжимается сердце. — Или вода. Или… — Он замолкает.       — Не пугай новенького, — усмехается Сынмин. — Может, он задержится среди нас подольше. Может, в этот раз даже станет одним из нас.       — Я не хочу становиться одним из вас, — морщится Феликс. — Я хочу проснуться. Или вспомнить. Или…       — Или умереть? — Чан поднимает бровь. — Это единственные варианты. Выбирай.       Феликс сжимает кулаки под столом и чувствует, как внутри поднимается волна страха, злости и отчаяния, отчего темнеет перед глазами. Но он не даёт эмоциям выплеснуться наружу. Он вроде бы уже научился держать себя в руках. Или думает, что научился.       — Я не стану ничего выбирать, — отвечает он. — Я просто побуду здесь, пока не пойму, что к чему.       Чан кивает, и в его глазах мелькает одобрение.       — Тогда добро пожаловать в Тихий город, Феликс, — улыбается он с чуть большим радушием. — Надеюсь, твоё пребывание здесь будет… недолгим.