Тихий город

      Хёнджин живёт в маленьком домике на самой окраине. В том месте, где город встречается с морем, а туман кажется особенно густым и непроглядным — он тянется белыми лапами, липнет к стёклам и окутывает невысокую крышу. Именно сюда Хёнджин приводит Феликса, по пути объясняя, что других свободных домов нет: бóльшая часть заселена потерянными. Остальные, те, кого Феликс видел в Зале собраний, живут парами. Лишь Хёнджин уже продолжительное время обитает один в своём небольшом жилище.       Дом с виду кажется заброшенным. Об этом говорят облупившаяся чёрная краска на ставнях и покосившееся крыльцо. Небольшой палисадник, который Хёнджин почему-то зовёт садом, давно зарос серыми кустами, никогда не цветущими и не знающими о свежести листвы. Но внутри, как ни странно, тепло. В крошечной гостиной горит камин, хаотично расставлены несколько стульев, а стол завален бумагой и красками. На стенах висят чёрно-белые рисунки с одними и теми же лицами и похожими сценами.       — Ты художник? — спрашивает Феликс, присматриваясь к наброскам.       — Был, наверное, — отвечает Хёнджин, поправляя фитиль в масляной лампе. — По крайней мере, это то, что у меня получается лучше всего. В этом месте очень тяжело ничего не делать. И страшно. Поэтому я рисую. Но здесь всё, чем я был, превращается в то, чем я стал. Даже рисунки, которые я пытаюсь сделать цветными, становятся чёрно-белыми.       Феликс подходит ближе к стене. На одном из рисунков изображён Чан, стоящий на берегу вполоборота к морю. Щурясь, Феликс рассматривает его и замечает, что с разных ракурсов портрет будто меняет возраст персонажа. Справа видится пожилой мужчина, улыбающийся чему-то своему, что известно только ему. Слева образ походит на подростка, ещё сохранившего юношеский азарт, но грустные глаза всё равно выдают прожитые годы. Только в анфас Чан похож сам на себя — не старше тридцати, но уже с мудрым, печальным взглядом, полным тоски. Удивительное мастерство художника.       На другом листе нарисован Чанбин, с силой сжимающий кулаки и смотрящий вдаль. На третьем изображены Минхо и Джисон, сидящие вместе на крыльце их дома. Тени их сплетаются в одну, улыбки на лицах счастливые, но почему-то не касаются глаз. Четвёртый словно вовсе не нарисован, а отпечатан — Сынмин, всё с той же своей странной, зловещей усмешкой, от которой по спине бегут мурашки. Рядом с ним запечатлён неизвестный парень, которого Феликс ещё не видел. Глаза незнакомца растянуты узкими щёлочками от улыбки, но в ней чувствуется что-то неживое. Вероятно, это тот самый Чонин, который так и не пришёл на собрание.       Одно лицо среди рисунков повторяется чаще других: светлые волосы, крапинки веснушек на щеках, лучащиеся светом глаза, которые должны быть цвета мёда, но изображены в сером оттенке с тёмными вкраплениями. Феликс смотрит на этот портрет и чувствует непомерную тяжесть в груди, будто кто-то сдавливает сердце рукой и медленно вырывает его из рёбер.       — Это я? — спрашивает он, хотя и без этого знает ответ.       Хёнджин не отвечает на подобные вопросы, да и Феликс к этому быстро привык. Тот спешно снимает рисунки со стен и убирает их в ящик, испуганно поглядывая на него. А потом жестом приглашает Феликса к камину.       — Так вот… Как я уже говорил, ты будешь жить здесь, — повторяет Хёнджин свои же слова. — Со мной. Других домов просто нет. Вернее, — поправляется он, — они есть, но в них живут потерянные. Ты не захочешь с ними соседствовать.       — А ты? — Феликс грустно усмехается и устраивается на стареньком деревянном стуле. — Ты не потерянный?       — Пока нет. — Хёнджин садится рядом на пол, поджав ноги к груди. — Но я здесь дольше всех. Кроме Чана. Чан был первым. Он был здесь ещё до основания города.       — Откуда ты знаешь? — уточняет Феликс, чтобы просто поддержать разговор.       На самом деле его мало интересуют подобные детали, кроме тех, как бы побыстрее выбраться отсюда. Но, может быть, в беседе удастся зацепиться хоть за какую-то ниточку. А ещё почему-то становится зябко. Жар от камина согревает кожу, но холод будто идёт изнутри, поднимаясь по позвоночнику. Феликс обнимает себя за плечи и всматривается в тени, что отбрасываются от огня. Порой ему чудится, что они живые и двигаются отдельно от своих владельцев, протягивая к нему чёрные когтистые пальцы. Жутковато до тошноты, но он заставляет себя верить, что это очередная иллюзия, о которых говорил Хёнджин.       — Чан сам рассказал мне однажды, — вздыхает Хёнджин, с тоской смотря на огонь. — Он сказал, что построил этот город, чтобы у нас хотя бы был кров и своё место. Чтобы мы не блуждали в тумане.       — Место для чего? — удивляется Феликс.       — Для ожидания, — пожимает плечами Хёнджин.       Феликс слезает со стула и тоже садится на пол. Так почему-то уютнее, а озноб от чувства тревоги душит не так сильно. Доски под ним ледяные, но от камина идёт сухое тепло, да и в такой телесной близости на душе становится спокойнее, словно Хёнджин может защитить его от опасностей этого места.       — Чего мы ждём? — спрашивает он.       — Ответа. — Хёнджин поворачивается к нему. — Ты — ответ, Феликс. Для меня ты всегда был ответом.       — Я не понимаю, — хмурится Феликс и отворачивается в другую сторону, наблюдая, как тени медленно ползут вверх по стене.       — И не надо. — Хёнджин осторожно касается его щеки. — Просто будь здесь. Или не уходи один, пожалуйста. Я не выдержу ещё раз.       Феликс не знает, что ответить. Вместо этого он накрывает ладонь Хёнджина своей, ощущая ледяную, чуть шершавую кожу. Воспоминания обжигают едким запахом скипидара и машинного масла. Или ему снова это кажется.       — Я никуда не уйду, — говорит он. — Пока не узнаю правду.       Комнату Феликсу выделяют крошечную, в которой умещается лишь узкая кровать и маленький шкаф, пропитанный пылью и сыростью. Он устраивается под колючим одеялом на старенькой, уже сбившейся подушке и мысленно досадует об отсутствии постельного белья. В кромешной темноте, лишь слегка разбавляемой тусклым, судорожным свечением мигающих фонарей за окном, всё кажется ещё страннее и враждебнее.       Ощущение, будто за ним наблюдают, вгрызается в подсознание, лишь усиливая тревогу. Феликс жмурится, пытаясь отогнать навязчивые мысли, и пытается уснуть. Не получается. В голове постоянно прокручиваются мутные картинки, расплывшиеся смазанными пятнами, и чьи-то голоса то шёпотом, то надрывным криком. От этого снова ноет в затылке, и боль разливается по костям, выкручивая суставы.       Он садится на кровати, смотрит в окно на мигающие фонари и начинает считать вспышки. На тридцать седьмой раз замечает, что ритм меняется. Два длинных, один короткий, пауза. Снова всё возвращается до первоначальных. Феликс неосознанно выцарапывает ногтем на стене точки и тире, но узор не складывается в слово. Под утро он засыпает, и первое, что делает, проснувшись, — проверяет, не исчезли ли царапины. Они на месте. Но смысла в них по-прежнему нет, а за грязным стеклом всё та же знакомая серость.       Хотя в каждой комнате висит люстра, в которых, к слову, нет ни единой лампы, в этом доме всегда горит только масляная лампа. Это кажется странным, и Феликс решает поговорить об этом вечером. Всё утро он блуждает из комнаты в комнату, проверяет холодильник, в котором остались только старые бутылки с водой и чуть пожухлые, сморщенные яблоки. Аппетита всё равно нет, так что он бросает идею с едой и весь остаток дня проводит в своей постели, свернувшись калачиком и прислушиваясь к тишине, давящей на уши.       Как бы он ни старался сложить все детали, собрать полную картину происходящего у него не выходит. Кто все они? Почему оказались именно здесь? Что, в конце концов, он должен вспомнить, чтобы его отпустила перманентная боль в груди, которая всё сильнее не даёт дышать, словно кто-то затягивает удавку на каждом выдохе? К вечеру, когда Хёнджин возвращается домой, Феликс встречает его в гостиной, где успел немного навести порядок. Тот хмурится, замечая, что предметы лежат не на своих местах, а поблёкшие краски расставлены в идеальный ряд.       — Почему ты не включаешь свет? — бесцельно листая книгу с выцветшими страницами, спрашивает Феликс тем же вечером.       Они уже успели поужинать тем, что принёс с собой Хёнджин: пару бутербродов, пресных на вкус, и горячий чай в термосе. Кусок в горло не лез, но Феликс старался не обидеть хозяина дома.       — Лампы постоянно моргают, — безэмоционально отвечает Хёнджин. — У меня болит голова от этого мерцания. От него начинает казаться, что мир вокруг плавится.       — Фонари тоже моргают, — задумчиво говорит Феликс, смотря на окно. — Тебе не кажется, что это похоже на сигнал? Может, просьба о помощи… Или чьё-то сердцебиение.       — Я стараюсь не обращать на это внимание, — бурчит Хёнджин, откладывая незаконченный рисунок. Но по тому, как дрожат его руки, видно: он не может забыть об этом ни на секунду.       — Может, стоит поменять лампочки? — с надеждой уточняет Феликс. — Или проверить проводку?       — Может, — усмехается Хёнджин и качает головой. — Ты думаешь, я не пробовал? — Он тяжело вздыхает. — Перетаскал половину из лавки Чонина. Ни одна не подошла. Чонин говорит, что я просто не нашёл свою. Хотя, по правде говоря, никто не знает, что случится, если найдёшь. Я бросил попытки уже давно. Но, может, у тебя получится?       Что за странная лавка или, как называет её Чан, — «Магазин света», Феликс пока не уточняет. В свободные ото сна минуты он пытается занять себя хоть чем-то, чтобы не погрязнуть в пучине собственных страхов. Внутренняя тревога всё сильнее охватывает его, стоит только выглянуть в окно, за которым движутся бесшумные силуэты. Выходить одному пока страшно, поэтому без сопровождения Хёнджина он пропускает несколько собраний, на которых обязательно настаивает глава города. Пока за ним не приходит Минхо.       Жизнь в городе за пределами дома течёт по странным, пугающим законам. Днём, если здесь можно назвать днём серое марево, разливающееся по небу вместо солнца, жители выходят на улицы. Потерянные бредут по тротуарам, не глядя по сторонам, сталкиваются плечами, но не замечают друг друга. Будто не видят ничего перед собой и лишены всех органов чувств. Феликс уже привык к их пустым лицам и остекленевшим глазам. Никто из них даже не моргает, отчего создаётся жуткое ощущение, что перед тобой не люди, а куклы, набитые чужим отчаянием.       — Не трогай их, — предупреждает Минхо, когда Феликс пытается заговорить с одним из потерянных. — Они могут отреагировать.       — Как? — Феликс поворачивается к нему, чувствуя, как по спине ползёт холодок.       — Плохо, — отвечает Минхо, и его лицо на мгновение становится каменным. — Один из них однажды схватил Чанбина за горло и не отпускал несколько минут. Тот потом не мог говорить три дня. А когда заговорил, голос его звучал так, будто говорил вовсе не он.       Минхо — единственный, кроме Хёнджина и Чана, кто разговаривает с Феликсом как с равным. Остальные чаще держатся на расстоянии. Феликс даже пытался заговорить с Сынмином, но тот улыбнулся и просто отвернулся в сторону. Чанбин, всегда сидящий на крыльце, каждый раз смотрит на свою обувь и никогда не поднимает головы. Только Джисон однажды кивнул ему, но тут же получил предостерегающий взгляд от Минхо. В таком поведении Феликс чувствует фальшь, будто все они боятся показать настоящие чувства, отчего у него начинает ныть сердце.       Дни идут один за другим, как в бесконечном колесе сансары. Утром всё начинается заново. Ночью всё находит своё завершение.       Каждое утро Феликс просыпается от одного и того же звука: за окном скрипит калитка. Первое, что он видит, — царапины на стене, которые сам же и оставил, но уже не помнит, зачем. Хёнджин уже ушёл, но оставил для него тарелку с завтраком. Тот же пресный хлеб, тот же чай без вкуса. Феликс отодвигает её, так и не съев до конца. Потом сидит в тишине, пытается читать ту же книгу, слова в которой по-прежнему не складываются в смысл. К полудню он всё же выходит и идёт к Залу собраний той же дорогой, мимо тех же застывших потерянных. В Зале приходится смотреть на те же лица, слушать те же заезженные фразы. Чан говорит о надежде. Чанбин молчит. Сынмин улыбается. Возвращаются они затемно. Хёнджин как обычно садится рисовать у камина. Они говорят о том, о чём говорили вчера — о тумане, о море, о том, что однажды всё это закончится. Феликс не верит, но всё равно кивает.       Единственное, что Феликс делает в тайне ото всех, — рисует полосочки с наступлением нового дня на клочке бумаги, который прячет в кармане джинсов. Здесь не измеряют время, но именно это позволяет ему верить, что он не потеряет себя и не станет одним из потерянных. Иногда кажется, что эти странные люди блуждают вовсе не бесцельно. Они ходят по одним и тем же дорогам и исчезают за одними и теми же поворотами, словно выполняют странный ритуал. Это пугает. С того рассказа Минхо Феликс старается держаться как можно дальше, хоть и не всегда удаётся — иногда потерянные сами приближаются к нему, будто чуют живое.       По ночам тени сгущаются и будто с каждой прожитой минутой протягивают свои чёрные лапы ближе. Но стоит только закрыть глаза, как ощущение, что за ним кто-то наблюдает, пробирает до костей. Мигающий свет всё больше нервирует, а потрескивающий фитиль догорающей лампы давит на мозг. Возможно, стоит посетить лавку Чонина. Если получится выбрать подходящую лампочку, станет немного легче существовать. Или нет.       Единственное спокойное место, которое открыл для себя Феликс, — тихое побережье. Сюда не доходят потерянные, а одиночество кажется более умиротворяющим. Он подолгу сидит на гальке, перекладывая её в новые причудливые узоры, и просто смотрит в туман, пытаясь разглядеть там свои ответы. Но ответы не приходят, как и воспоминания не складываются в чёткие картинки. Он даже пробовал найти обратный путь. Думал, что сможет встретить тот же автобус, который увезёт его прочь. А потом бежал вдоль дороги так долго и отчаянно, что лёгкие разрывались. Но, обернувшись, понял, что не сдвинулся с места. Туман сомкнулся за ним, и город стоял на том же расстоянии. Это место пугает его всё больше, только похоже, что выхода отсюда не найти.       Однажды вечером Джисон подходит к нему на набережной. Туман в этот день особенно густой и скрывает даже ближайшие дома, превращая мир в белёсую пустоту. Кажется, что они на краю света, а вода в море стала похожей на чёрное стекло — неподвижное, мёртвое, отражающее потемневшее небо и чьи-то расплывчатые лица. Феликс не хочет знать, чьи, но всё чаще замечает их, не в силах не обращать внимания.       — Ты знаешь, — после долгого молчания говорит Джисон, глядя на море, — я очень хочу всё вспомнить.       — Так вспоминай, — хмыкает Феликс, хотя внутри всё сжимается. — Разве не для этого мы здесь?       — Не могу. — Джисон нервно кусает губу до крови. — Если я вспомню, то наверняка уйду. А если я уйду, Минхо останется один. Он не переживёт. Он и так, кажется, слишком много потерял.       — Откуда ты знаешь? — хмурится Феликс.       — Чувствую. — Джисон трогает свою грудь дрожащей рукой. — Вот здесь. Каждый раз, когда я пытаюсь заглянуть в прошлое, оно отзывается болью. Но не моей, а его. Как будто я смотрю на его раны, а не на свои.       — Расскажи мне о нём, — предлагает Феликс. — О вас.       Джисон снова долго молчит. Туман клубится у их ног, как живой, и оба засматриваются на странную дымку, готовую поглотить всё живое.       — Я не очень помню, как мы встретились, — наконец говорит он еле слышно. — Но помню, что мы никогда здесь не расставались. В этом городе мы всегда вместе. Он засыпает, только когда я рядом. Я ем, только когда он смотрит. Мы как два дерева, которые срослись корнями. Если одно вырвать, второе умрёт.       — А если вы оба вспомните? — Феликс отбрасывает в сторону мелкий камень, который вертел в руках и не смог уложить на берегу. Камень словно чувствует своё место и сам ложится в пустоту между миллионами таких же.       — Тогда мы уйдём вместе. Или не уйдёт никто. Потому что без него я не уйду, а он как будто и не хочет. — Джисон поворачивается к нему со слезами на глазах, которые не пытается вытереть. — Но я боюсь. Боюсь, что там, за порталом, меня не будет. Или его не будет. Или мы будем, но не вместе. Понимаешь?       Феликс кивает, хоть и не очень понимает. Он и сам боится неизвестности, потери и одиночества. Даже здесь, в этом мёртвом городе, он не хочет быть один. А в реальности всё может оказаться совсем другим. Возможно, и воспоминания его не настоящие, а иллюзия, соштопанная израненным сознанием из крошечных осколков.       На четырнадцатый день паника накатывает на Феликса с отчаянной силой. Стоило ему только отвлечься на бутылку воды и сделать глоток, как перед окном появился один из потерянных. Странный мужчина лет пятидесяти, в изодранном пальто, с бледным восковым лицом, просто смотрит через стекло. На мгновение Феликсу чудится, что в его пустых глазах вспыхивает искра осознания. Сначала это не пугает, только вызывает недоумение. Но ровно до того момента, как потерянный кидается к окну и с силой ударяет по стеклу. Оно дребезжит, но пока держится, хотя по нему уже расползается тонкая паутина трещин.       Феликс отшатывается назад, ударяясь спиной о край стола, и роняет от испуга бутылку. Та падает на пол, и мелкие осколки разлетаются по комнате. Жидкость растекается под ногами, словно смола. Он смотрит на неё, и в голове пульсирует одна мысль: кровь.       Он хватается за грудь дрожащей рукой, сжимая майку. Дышать отчего-то слишком сложно, будто воздух загустел и превратился в кисель. Кожа покрывается холодной испариной, а сердце колотится где-то в горле. Забыв про разбитое стекло и лужу, Феликс убегает в свою комнату, где и сидит несколько минут на кровати, съёжившись в комок и раскачиваясь. Вероятно, потерянный быстро уходит, а за стеклом больше нет движения. Только серая пустота. Слегка успокоившись, Феликс всё же убирает осколки, но паника не отпускает его.       Собравшись с силами, он вырывается из дома и бежит на берег. Холодный воздух бьёт в лицо, леденит щёки, но Феликс не останавливается. Здесь снова спокойнее, но сердце всё ещё бешено колотится. Импульсивно, не думая, он совершает ещё одну попытку убежать. Делает шаг в сторону, где должна быть дорога, но сразу же останавливает себя. А потом срывается и бежит, что есть сил, вперёд.       Ноги уносят его по гальке, которая хрустит и осыпается под подошвами. Мышцы уже не чувствуются, лёгкие снова горят огнём. Он спотыкается о скользкий камень и падает на колени. Под ладонями, сбитыми до крови, оказывается всё та же галька. Феликс откидывается навзничь, раскинув руки, и кричит во весь голос, бьёт ногами о берег, сбивая камни.       Справа — всё то же мёртвое море, слева — город, окутанный дымкой. Отчаяние зашкаливает, по щекам бесконтрольно текут слёзы. Выхода нет.       Сынмин находит его этим же вечером у фонаря. Феликс намеренно пропустил собрание — ему всё равно, что скажет Чан, и тем более на эти пустые разговоры. Он стоит, задрав голову, глядя на мигающий свет, пытаясь уловить ритм. Три коротких, два длинных, пауза. Снова и снова. Ему кажется, что если он поймёт этот язык, то поймёт что-то важное. Что-то о себе. Или о том, что теперь бьётся в его груди.       Сынмин не говорит ни слова. Он просто встаёт рядом, кладёт прохладную ладонь на плечо и улыбается. Феликс не отводит взгляда от фонаря. Ему кажется, что если он сейчас моргнёт, то пропустит разгадку. Что лампа скажет ему ответ, но она только мигает.       — Не пытайся, — нарушает молчание Сынмин. — Я тоже когда-то пробовал. Это просто неисправность, как и всё здесь. Ты пытался убежать, верно? — Он смотрит на разбитые ладони Феликса.       — Ты давно здесь? — игнорирует вопрос Феликс. Голос его слегка охрип, вероятно, от недавнего крика.       — Дольше, чем Минхо и Джисон. Меньше, чем остальные.       — И ты ничего не помнишь?       Сынмин вздыхает и достаёт из кармана серебряный портсигар с выгравированным драконом. Извлекает сигарету, но не зажигает, просто держит между пальцами.       — Я помню своё имя. Помню, что меня любили. Помню, как отдавался работе каждую минуту. Даже по ночам репетировал перед зеркалом и снимал себя на камеру.       Он ненадолго замолкает.       — Но я не помню, что потерял. Возможно, кого-то любимого, отчего до сих пор болит сердце. Или что-то ценное, отчего порой не чувствую рук. Они немеют, знаешь? Просто отваливаются, будто не мои. И тогда я смотрю на них и не понимаю, зачем они мне.       — Мы должны вспомнить то, что потеряли? — удивляется Феликс. Об этом раньше никто не говорил вслух.       — Конечно, — усмехается Сынмин. — Иначе почему тогда Чан и Хёнджин до сих пор здесь? Они единственные, кто помнит бóльшую часть своей жизни. Но если мы не вспомним, то и сами со временем станем потерянными. Чан уже очень близок к этому, но держится. Ему помогает наше тепло.       — Я ничего не понимаю. — Феликс плаксиво морщится и стирает со щеки одинокую слезу.       — Мы здесь не случайно, Феликс, — объясняет Сынмин. — Нас связали, всех восьмерых. Если дёрнется один, дёрнутся все. Мы поддерживаем друг друга, каждый по-своему дарит своё тепло. Чан держит нас вместе, не позволяя разбредаться. Чанбин боится неизвестности, но в то же время дарит каждому надежду. Чонин освещает наши ночи. Иногда кажется, что он знает больше остальных, но почему-то остаётся среди нас, никогда не покидая свою лавку. Хёнджин питает наши остывшие сердца эмоциями. До сих пор помню, — усмехается он, — как мы рыдали вместе с ним, когда ты ушёл в первый раз. Минхо и Джисон… Они просто излучают любовь. Более крепкой привязанности я ещё здесь не видел. Хотя Чан с Хёнджином не сильно отстают.       — Чан с…       — Не зацикливайся на этом, — перебивает Феликса Сынмин. — И не пытайся выяснить. Это сделает тебе больно. Всё, что тебе нужно знать, это то, что мы связаны. Я не знаю чем. Может, это сделал Чан. Может, город. А, возможно, мы сами. — Сынмин смотрит на него впервые без усмешки, только с усталостью. — Что-то держит нас вместе, Феликс. Не порви эту нить.       После разговора с Сынмином становится легче. Тот больше не кажется странным, а улыбки его теперь наполнены тоской. Феликс больше не пытается разобраться с мерцанием фонарей. Сам Сынмин становится ему новым другом, стараясь больше времени проводить с новичком.       С каждым днём город становится всё более странным. Феликс замечает, что тени теперь движутся не так, как должны. Они отстают от своих хозяев, задерживаются на стенах после того, как человек уже ушёл. Сворачиваются в углах, как испуганные звери, и дрожат, когда кто-то проходит мимо. Иногда Феликсу кажется, что тени шепчутся между собой. Он не слышит слов, но чувствует их вибрацией в костях, пробегающей холодком по позвоночнику.       «Вспомни».       «Ты должен вспомнить».       «Вспомни, и мы отпустим».       «Вспомни, и мы простим».       — Не обращай внимания, — говорит Сынмин, направляясь в Зал собраний, когда Феликс застывает посреди улицы. — Они всегда так делают. Просто не смотри им в глаза.       — У теней нет глаз, — фыркает Феликс.       — Разве? — усмехается Сынмин. — У этих есть. Присмотрись.       Феликс присматривается и чувствует, как мороз пробегает по коже. В каждой тени, в самом её центре, мерцают две крошечные белые точки, словно звёзды. Словно зрачки, которые смотрят на него и ждут.       — Что это? — испуганно шепчет он.       — Наблюдатели. — Сынмин пожимает плечами, но по тому, как он неуловимо быстрее зашагал, видно — ему тоже не по себе. — Чан говорит, они всегда были здесь. Ещё до города. Мы здесь просто гости.       — Или пленники, — ворчит Феликс и хватает его за руку.       — Какая разница? — смеётся Сынмин и тянет Феликса в сторону Зала. — Нас уже ждут, пошли. Просто помни, что тени смотрят, туман дышит, а море не движется. И не останавливайся.       Ночью Феликс не может уснуть. Новая информация, которую он собирает по крохам изо дня в день, всё больше пугает. В доме становится слишком тихо даже для этого города. Феликс поднимается с кровати и идёт в комнату Хёнджина в надежде провести ещё немного времени в компании. Но кровать соседа пуста, на кухне и в гостиной, где Хёнджин обычно рисует допоздна, никого нет. Остаётся только подвал, который Феликс заметил ещё в первый день, но так и не смог открыть его.       Дверь в подвал, как ни странно, не заперта. Феликс всегда думал, что там хранятся ценные вещи. А может, просто краски и рисунки, которые Хёнджин никому не желает показывать. Или ненужная мебель, не нашедшая своего места в доме. Старый замок висит только на полотне, а сквозь узкую щель между дверью и косяком пробивается приглушённый свет снизу. Он недолго колеблется. Что-то внутри него кричит остановиться, но ноги всё равно несут его вниз по скрипучим ступеням.       Замерев на последней ступеньке, Феликс всматривается в полумрак. Подвал оказывается ещё одной спальней, посреди которой стоит большая кровать. На тумбе — уже знакомая лампа. Стены увешаны рисунками с теми же лицами и сценами. Но в центре кровати иная картина. Чан и Хёнджин.       Воздух наполнен тихими звуками сбитого дыхания. Двое мужчин не замечают его или просто делают вид. Хёнджин сидит верхом на Чане, его голова запрокинута назад, длинные растрёпанные волосы рассыпаны по плечам. Чан держит его за бёдра, двигается медленно и глубоко, и Хёнджин на каждом толчке стонет почти беззвучно. Но в тишине подвала каждый шорох отдаётся эхом, многократно усиливаясь.       Феликс должен уйти. Знает, что должен, но ноги будто приросли к полу. Он смотрит заворожённо, как Чан переворачивает Хёнджина. Как нависает над ним и входит снова. Как Хёнджин впивается ему в спину, оставляя алые полосы на бледной коже. Наблюдает за их лицами, в которых читается больше отчаяния, чем возбуждения, словно делают они это не ради удовольствия, а чтобы чувствовать себя живыми.       Кончают они почти одновременно. Хёнджин — с приглушённым криком, в котором слышится облегчение. Чан — с глухим рыком, похожим на обречённого зверя. Лишь после этого Чан поворачивает голову и замечает на ступеньках Феликса. В глазах главы города столько усталости, что Феликс чувствует её как физическую тяжесть на своих плечах.       — Иди спать, Феликс, — устало, но без тени злобы говорит Чан. — Завтра будет новый день.       Феликс убегает наверх на подрагивающих ногах. Сердце колотится, руки охватил тремор. Перед глазами плывут разноцветные круги. Он закрывается в своей комнате, садится на кровать и сжимает голову ладонями. В мыслях хаотично рождается всё больше вопросов. Зачем они делают это? Почему здесь? Какой в этом смысл? Дыхание спирает в груди, и отчего-то хочется умереть прямо сейчас. Или хотя бы провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться в тумане. Лишь бы забыть эту картину, которая повторяется перед глазами снова и снова, въедаясь в сетчатку, как раскалённое клеймо.       Через несколько минут, а может и через час, — Феликс не в силах разобрать, — дверь тихо открывается. В комнату входит Хёнджин уже в старой майке и свободных штанах, но всё ещё с растрёпанными волосами, слипшимися на висках, и с покрасневшими, слегка припухшими губами. Выглядит он не удовлетворённым и даже не уставшим, скорее — опустошённым, как человек, который только что отдал всё, что у него было, и не знает, чем теперь наполнить пустоту внутри.       — Ты всё видел, — едва слышно говорит он. — Но не должен был.       — Зачем? — Феликс поднимает на него глаза. — Почему вы это делаете? Ты и Чан?       — Так надо, — тихо отвечает Хёнджин и садится рядом на край кровати, не глядя на Феликса. — Я единственный, кто может дать ему то, что нужно.       — А что ему нужно? — всхлипывает Феликс.       — Тепло. — Хёнджин стыдливо смотрит на свои руки. — Он мёрзнет, Феликс. Он здесь так долго, что почти превратился в лёд. В нём так мало осталось человеческого, кроме воспоминаний… Если он замёрзнет окончательно, то либо станет потерянным, либо всё может исчезнуть.       — А ты? — почти плачет Феликс, хоть и сам не понимает, от чего. — Что ты получаешь взамен?       — Я… — Хёнджин на мгновение замолкает, а потом со всей силы бьёт себя туда, где должно биться сердце. — Я получаю возможность забыть. Хотя бы на несколько минут. Забыть, что я сделал. Забыть одно лишь лицо и кровь на асфальте.       — Что ты сказал? — Феликс морщится от боли, разрывающейся в груди. Сынмин же говорил о чём-то похожем…       — Ты возненавидишь меня, Феликс? — Хёнджин наконец прямо смотрит на него.       — Я не умею ненавидеть, — бурчит Феликс и осторожно тянется к его руке.       — Научишься, — обречённо отвечает Хёнджин и ложится рядом на кровать прямо поверх одеяла. — Спокойной ночи.       — Спокойной… — через всхлипы выдыхает Феликс.       Он не ложится. Просто сидит, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрит в потолок, где дрожат тени от уличных фонарей. Феликс чувствует, как внутри него что-то растёт. Что-то тяжёлое и тёмное, от чего ему не спрятаться. Воспоминания. Они неумолимо поднимаются откуда-то из глубины. Обретают чуть больше ясных образов и света, и от этого становится только страшнее.