Тихий город

      Забвение рано или поздно настигает каждого. Оно окутывает, как туман, заполняет пустоты, стирает лица. Обрывает голоса на полуслове. Феликс всегда знал о его существовании. Иначе как объяснить ускользающие со временем кадры самых счастливых моментов? Но одно дело — знать, и совсем другое — чувствовать, как тьма просачивается в тебя всё сильнее, не позволяя вспомнить, в какой момент ты начал приходить на это побережье.       Море, как и всегда, кажется мёртвым. Феликс впервые размышляет о том, что оно, возможно, чего-то просто ждёт и копит силы. Может, тёмной воде нужна жертва. А может, просто покой вдали от людской суеты. Но как только наступит нужный момент, море затопит этот город, не оставив ничего живого.       Туман этим утром не спешит рассеиваться, жемчужной вуалью стелясь по гальке и прилипая к подошвам. Фонари в тающем полумраке мигают реже, будто за ночь тоже устали. Весь город ещё спит. Потерянные не выходят из своих домов. Даже Хёнджин ещё не успел проснуться, прежде чем Феликс сбежал на берег до наступления рассвета.       После той ночи, подарившей ему крошечную искру из прошлой жизни, Феликс всё чаще бродит по улицам в одиночестве, как неприкаянный. Он не может оставаться в доме. Не может общаться с теми, кто уже открылся ему и не оттолкнул. Не может смотреть на Хёнджина, потому что в глазах его теперь читается ожидание. Чего тот ждёт? Феликс не знает ответа и боится спросить.       Когда он в последний раз нормально ел? Отчего-то это уже не кажется важным. Приступы тошноты, которые Феликс снимает глотком воды, стали чем-то привычным и естественным. Воспоминания больше не приходят к нему. Только пульсирующая боль в затылке, когда он слишком долго всматривается в туман, одолевает всё чаще.       Феликс много думает о Хёнджине. О его пальцах на щеке. О том поцелуе, за который он не может простить себя. Он вспоминает о Чане. Об отчаянии в его глазах, когда Феликс сорвался и оттолкнул его от Хёнджина. Город всё сильнее затягивает его в свой мрачный омут вины и сожаления. Иногда кажется, что он и сам стал почти потерянным.       Без цели блуждая по набережной, Феликс считает шаги. Сто двадцать три до старого фонаря с едва горящей лампой. Двести семь до скамейки, где кто-то вырезал ножом два пересекающихся сердца, перечёркнутых ломаной линией с острым пиком и провалом. Он проводит по этой линии пальцем, думая о том, что это тоже должно что-то значить. Если её кто-то оставил, значит, для кого-то это было действительно важно.       Город будто пустеет с каждым днём. Или же просто Феликс перестаёт замечать потерянных. Те, кто попадаются на глаза, двигаются медленнее, будто воздух здесь стал более вязким. А может, время начало сильнее замедляться. Участь просто уйти в туман больше его не пугает, а видится самым правильным решением. Лишь бы покинуть это место. Лишь бы избавиться от бесконечных мыслей, терзающих его день ото дня.       Ноги постепенно устают от долгой ходьбы. Решив хотя бы немного отдохнуть, прежде чем отправиться на собрание, которых он пропустил уже достаточно, Феликс направляется в сторону дома. Чан точно будет недоволен такой отстранённостью и специально для него напомнит лишний раз, как важно быть вместе. Особенно после момента, как ему удалось разбудить потерянную.       Как он оказывается у жилища Минхо и Джисона, Феликс не замечает. Домишко кажется совсем крошечным, но всё равно уютным. Деревянный забор бледно-зелёного цвета немного наклонился вбок. Каменный фасад слегка потрескался и местами осыпался. Окна затемнены шторами, но дверь приоткрыта. Феликс стучит и, дождавшись вопроса «Кто?», толкает дверь, чтобы войти.       Внутри пахнет сушёными травами и ванилью, словно кто-то совсем недавно занимался выпечкой. На столе небольшой кухоньки, следующей сразу за прихожей, стоят чашки с ещё не остывшим чаем, пар от которых прозрачной дымкой клубится в воздухе. На стенах висят выцветшие картины, но изображённые на них сцены расплылись, как под мокрой кистью.       Феликс проходит в единственную комнату, где застаёт двух мужчин. Минхо неподвижно стоит у окна, пытается работать кулаком правой руки и смотрит на Феликса с явной недоброжелательностью. Джисон лежит на кровати, свернувшись калачиком, укрытый старым пледом с вытертой бахромой.       — Зачем пришёл? — бросает Минхо, хмуря брови.       — Просто проходил мимо, — пожимает плечами Феликс, оглядываясь по сторонам. Кроме кровати в комнате стоит ещё узкий старенький шкаф, из щели двери которого торчит рукав чьего-то свитера. У противоположной стены расположен небольшой письменный стол, заваленный записками с нотами и словами. Рядом со столом — слегка поломанный, но пока устойчивый деревянный стул. И несколько табуреток, хаотично расставленных по помещению. — Можно? — спрашивает он и смотрит на ближайший к нему табурет у стены.       Минхо кивает, и Феликс аккуратно присаживается. Дерево жалобно скрипит под ним, заставляя задуматься, выдержит ли мебель даже такое исхудавшее тело, как у Феликса.       — Чан сказал, что ты начал вспоминать, — задумчиво тянет Минхо и отходит от окна, чтобы сесть рядом с Джисоном.       — Немного, — кивает Феликс. — Но этого всё равно слишком мало, чтобы…       — Чтобы? — саркастично усмехается Минхо уголком губ. — Воспоминания не всегда даруют освобождение, Феликс.       — А как тогда… — удивлённо начинает он, но Джисон не даёт договорить.       — Хёнджин мне рассказал, ты видел его, — вставляет Джисон, прикрывая глаза, когда Минхо запускает пальцы в его волосы и начинает поглаживать.       — Видел, — кивает Феликс и сцепляет пальцы в замок, чтобы не было видно, как они дрожат от волнения.       — А я вспомнил свои руки, — Джисон медленно поднимает левую ладонь. — Мои пальцы бегали по струнам, а теперь я почти не чувствую их. Будто их нет.       Он снова опускает руку, и она безвольно падает на плед.       — Теперь я боюсь вспоминать дальше, — снова шепчет Джисон, грустно вздыхая. — Это сделает мне ещё больнее. Я знаю.       Минхо молча накрывает его ладонь своей и крепко сжимает. Они больше не говорят ни слова, каждый уходит в свои размышления. Феликс думает, сколько же ещё страданий их ждёт в будущем. Или в настоящем. Он сидит, сжимая колени, и понимает, что вовсе не один настолько сломлен в этом мире. От этого становится только больнее.       Они пьют чай, разговаривая о прошлом собрании. Со слов Минхо, Чан собирается сегодня поговорить о чём-то важном со всеми. Феликс грустно усмехается. Наверняка это из-за него. Из-за его пропусков. Из-за того, что он всех игнорирует и, возможно, подводит. Если он смог разбудить потерянную, то может помочь городу больше, чем сам это представляет. Быть может, его жизненная сила способна подарить спасение и другим.       Через пару часов Минхо вызывается проводить его. Они выходят на крыльцо. На улице уже успело немного стемнеть, время явно близится к сумеркам, а туман становится только гуще.       — Я всё помню, — зачем-то говорит Минхо, глядя куда-то в серую муть, когда Феликс уже собирается уходить. — Давно.       — И что же? — удивляется Феликс, чувствуя крошечную надежду. — Почему ты не ушёл?       — Я уже сказал, — хмыкает Минхо. — Воспоминания — это не всегда путь к выходу. Даже если ты всё вспомнишь, за тобой не приедет автобус. — Он вздыхает и садится на крыльцо. — Я видел, как некоторые просто уходили в туман. Кто-то устал бороться, кто-то слишком сильно отчаялся. Но некоторые уходили с улыбками на лицах. В какой-то момент туман на берегу становится гуще, и человек просто идёт туда, будто слышит чей-то зов. Если бы всё было так просто…       — А что же тогда нужно? — Феликс устраивается рядом с ним, но Минхо отодвигается чуть подальше. — Что нужно, чтобы уйти?       — Я не знаю. — Минхо пожимает плечами. — Должно быть что-то ещё, что нас держит здесь. Возможно, чувство вины или непринятие своей утраты. А может, нужно простить кого-то. Думаю, у каждого своё. — Он поворачивается к Феликсу. — На этот вопрос нет чёткого ответа, Феликс. Ты пришёл сюда во второй раз. Я видел, как ты уже уходил… Видел, как плакал Хёнджин. Сам держал его, чтобы он не кинулся вслед за тобой. Это… даёт немного надежды, что по ту сторону всё ещё есть жизнь.       — А что ты вспомнил? — Феликс делает глубокий, отчаянный вздох. — Расскажи. Я никому…       — Толпа людей, — перебивает Минхо. — Биты, ножи. Они напали, когда он играл под мостом. Помню, как шёл с тренировки, уставший и злой. Увидел незнакомого парня, трясущегося, прижимающего к себе уже сломанную гитару. И этих уродов, насмехающихся и пинающих его ногами. Я не смог пройти мимо, просто заслонил его собой. Помню дикую боль в руке от удара перчаткой с кастетом. Кость хрустнула, я даже услышал это. И его крик, когда я рухнул без сил, пытаясь справиться с троими сразу. — Он выдыхает, и пар изо рта смешивается с туманом. — Джисон испугался не за себя, а за меня. А я не смог защитить его.       — Но он же жив! — возмущается Феликс.       — Жив. Но не простит себя, когда вспомнит. — Минхо качает головой. — Подумает, что это из-за него я больше никогда не выйду на ринг. Я знаю его. Джисон будет молчать, улыбаться, но гнить от вины изнутри.       Феликс смотрит на правую руку Минхо. Та рабочая, но всё равно висит вдоль тела чуть неестественно, а пальцы не сжимаются в кулак до конца.       — Я думаю, что тебе нужно простить себя, — задумчиво предполагает Феликс, подпирая рукой подбородок. — Ты же сам говоришь о чувстве вины. Может, это твой шанс?       — Вряд ли смогу, — отмахивается Минхо и поднимается на ноги.       Феликс хочет сказать, что это неправильно. Что ни Джисон, ни Минхо не виноваты в случившемся. Но слова застревают в горле. Возможно, потому что он и сам не может принять чужого прощения.       — А твоя лампа? — уже почти у калитки спрашивает Феликс. — Ты не пытался найти её?       Минхо горько, безрадостно усмехается.       — Лампы — это просто лампы, — кривит губы Минхо. — Почему они загораются, знает только Чонин. Но он молчит. Может, они загораются от боли. Может, от надежды. А может, просто так. Я перестал искать. Да и какой в этом смысл? Я и так помню, и от этого не легче. Я не уйду отсюда без Джисона.       Минхо разворачивается и уходит в дом, не прощаясь. Феликс остаётся один на улице, прижимая ладони к лицу, чтобы согреть хотя бы щёки. Нужно идти хоть куда-то, но почему-то сил становится всё меньше. Он просто бредёт по дорогам, не смотря по сторонам, чувствуя полное опустошение где-то глубоко.       Отголоски солнечного света уже клонятся к туману, когда Феликс наконец направляется в Зал собраний. Общая встреча действительно проходит не так, как обычно. Чан выглядит немного осунувшимся. Под глазами сильнее залегли тени, которых Феликс раньше не замечал. Сюртук на нём сидит мешковато, будто мужчина похудел за несколько дней. Он стоит во главе стола, но впервые не говорит о надежде и свете.       — Продовольствия почти не осталось, — объясняет Чан ровным голосом, будто давно смирился со своей участью. — Хёнджин каждый день таскает в одиночку по несколько коробок из старых запасов. Он не справляется.       Феликс удивлённо переводит взгляд на Хёнджина. Так вот куда тот уходил и почему всё чаще выглядел уставшим. Хёнджин сидит, опустив голову. Плечи его немного обвисли, как у тряпичной куклы. Лицо бледное до синевы, глаза красные, будто он не спал несколько суток. Пальцы Хёнджина, лежащие на столе, дрожат. Феликс на секунду вспоминает, как эти же пальцы гладили его щёку.       — В другом конце города есть заброшенный магазин, — продолжает Чан. — Добраться туда сложнее и долго. Нужны добровольцы.       В зале повисает гробовая тишина, лишь Чанбин ёрзает на стуле.       — Соорудим повозки, — предлагает он, сжимая кулаки.       — Бесполезно, — отрезает Чан. — Дороги там не для колёс. Камни, корни, песок. Да ещё и слишком плотный туман. По земле ничего не протащишь.       — А автомобилей здесь всё равно нет, — обречённо бурчит Сынмин.       Слово влетает в грудь, как пуля. В затылке врезается боль, такая острая, что перед глазами плывут круги. Феликс замирает, вцепившись в край стола.       Автомобиль.       «Просто слушай. Здесь никогда ничего не говорится просто так. Даже потерянные говорят, я сам слышал. Слова — твои главные ответы. Всё в твоей голове, Феликс».       В сознание иглами вонзаются яркие образы.       Дорога. Мокрый асфальт, блестящий от света фар. Дождь, мелкий и противный, затекает за шиворот. Феликс бежит. Бежит слишком быстро. Кроссовки шлёпают по лужам, брызги летят на джинсы. В руке телефон. Он смотрит на экран и видит «8:47». Конечно же, он опаздывает. Светофор горит красным, но Феликс не видит. Просто не хочет видеть. Главное, о чём он думает сейчас, — об оставшихся тринадцати минутах до начала экзамена. Он должен успеть.       Феликс выходит на дорогу, надеясь быстро перебежать, ведь от основного пути осталось совсем немного. Визг тормозов и резкий удар. Тело отбрасывает в сторону, боль разливается в каждой мышце. Асфальт врезается в спину, выбивает воздух. Пытаясь встать, Феликс перекатывается на четвереньки. В ногах стреляет боль, голова гудит. Кровь, тёплая и липкая, течёт по лбу, заливая глаза. Он садится на пятки, пытаясь справиться с головокружением, стирает ладонями горячие потёки и смотрит на свои дрожащие руки. Пальцы испачканы в тёмно-красном. Вокруг стоит людской гул.       Кто-то выскакивает из машины, сбившей его, и бежит к нему. Падает рядом на колени. Это Хёнджин — сейчас Феликс узнаёт его. Трясущимися руками Хёнджин гладит по щеке, трогает шею, проверяя пульс.       «Не закрывай глаза!» — Голос срывается на плач. — «Слышишь? Не закрывай! Всё будет хорошо!»       Феликс хочет ответить, но не может. Только смотрит на его лицо, мокрое от дождя и слёз. Следом раздаётся второй удар. Другая машина врезается в первую, выруливает и наезжает на них двоих. Удар приходится в спину Хёнджина, его отбрасывает чуть в сторону. Феликс слышит чужой крик, чувствует, как собственную грудь сдавливает всё сильнее. Перед глазами всё плывёт. Адская боль. Темнота.       — Феликс!       Чей-то крик пробивается сквозь мрак. Чей это был голос, Феликс не понимает, но всё равно возвращается. Он всё так же сидит на стуле, истерично сжимая голову руками, и дрожит так, что зубы стучат. Все смотрят только на него. Чанбин подаётся вперёд, чтобы помочь. Сынмин замер с открытым ртом. Джисон вцепился в руку Минхо. Чан смотрит на него широко раскрытыми глазами. Хёнджин готов сорваться в истерику, зажимая рот рукой.       Феликс вскакивает с места.       — Мне нужно… — заполошно шепчет он. — Нужно идти…       Не разбирая дороги, собирая плечом все углы, Феликс вылетает на улицу. Холодный воздух хлещет в лицо, кроссовки скользят по влажным камням. Он задыхается и, не оглядываясь, бежит к морю, хотя сам не знает зачем. Ведь его никто не зовёт, как говорил Минхо. Просто в висках пульсирует набатом слишком настойчивая мысль, что он должен быть именно там и именно сейчас.       За спиной слышится топот — Хёнджин бежит за ним и через слёзы выкрикивает его имя. Но все звуки будто тонут в тумане. Остаётся только цель и единственная дорога. Если ему суждено именно сегодня исчезнуть во мраке, так тому и быть.       Достигнув берега, Феликс падает на гальку. Острые камни впиваются в ещё не зажившие колени. Он сжимается в комок, обхватывает себя за плечи. Плачет навзрыд, как ребёнок, сотрясаясь всем телом. Комкает пальцами подол куртки, тянет на себе майку, отчего нитки расходятся с треском.       Хёнджин подходит к нему не сразу. Остановившись в шаге от него, он медленно опускается рядом на колени, не касаясь, будто боится спугнуть. Заполошно дышит, давясь слезами, и смотрит на Феликса.       — Ты всё вспомнил, — тихо говорит Хёнджин.       Феликс кивает, не поднимая головы.       — Ты… — Голос Хёнджина дрожит от истерики. — Ты снова ненавидишь меня?       — Почему? — вскрикивает Феликс. — Почему я должен ненавидеть?       — Я сбил тебя, — понуро отвечает тот. — Пусть я и пытался помочь… но не успел. Если бы не я… — Он всхлипывает, обхватив себя за плечи. Слёзы текут по его щекам. — Прости меня, Феликс. Пожалуйста, прости. Только не уходи в этот раз один…       — За что? — Феликс поднимает на него мокрое от слёз лицо. — За что мне тебя прощать? Это же ты держал меня за руку и звал на помощь! Если бы не ты, я бы истёк кровью на том асфальте! Ты принял второй удар на себя! А если бы не я, ничего бы не произошло… И ты не пострадал бы!       — Это всё равно моя вина, — твердит Хёнджин, раскачиваясь вперёд-назад. — Я отвлёкся и не сразу среагировал. Я виноват. Не успел затормозить. Чонин сказал, что без прощения я не смогу уйти. Ты должен меня простить, Феликс. Умоляю…       — Я не держу зла и не виню тебя. — Феликс хватает его за руку и сжимает. — Это ты должен себя простить. Ты не виноват. Я сам выбежал на красный. Сам, Хёнджин, понимаешь?       — В первый раз ты говорил иначе… — рыдает Хёнджин. — Ты проклял меня за то, что я вообще оказался на дороге. Из-за меня ты не пришёл на экзамен и оказался здесь.       — Как я в первый раз ушёл? — морщится Феликс от нового приступа истерики. — Что я тогда вспомнил?       — Я не знаю, — мотает головой Хёнджин. — Ты просто ушёл без меня.       — Почему же ты не уходишь, если тоже всё помнишь? — Феликс морщится, стирая со щёк слезы. — Просто прости себя.       — Моя дорога открывается только вместе с твоей, — отвечает Хёнджин. — Это наше наказание. Или спасение. Мы должны уйти вместе.       — Тогда пошли, — вскакивает на ноги Феликс и протягивает руку. — Пошли вместе! Куда?       — Я видел твой портал. — Хёнджин остаётся стоять на коленях. — Но сейчас его нет. — Он оборачивается по сторонам в поисках чего-то.       — Портал? — через истерику смеётся Феликс. — Что за бред? Мы в реальности, Хёнджин. Порталов не существует!       Они так и остаются на берегу. Феликс стоит на ногах, держа Хёнджина за руку. Хёнджин не поднимается с колен. Ничего не происходит. Туман как и прежде стоит стеной. Море не двигается. Тишина давит на уши. Оба смотрят на свои сплетённые руки.       В отдалении собираются все остальные. Феликс замечает несколько фигур и оборачивается на них.       Чан замер чуть поодаль с каменным лицом. Конечно, он знает, что должно произойти. Сынмин утирает слёзы тыльной стороной ладони, даже не скрывая — Феликс впервые видит его таким. Джисон тоже плачет, уткнувшись в плечо Минхо, а тот гладит его по голове, хотя сам бледен как полотно. Чанбин стоит, скрестив руки на груди.       Феликс обводит их взглядом. Все они стали почти родными и пришли сюда, чтобы попрощаться. Каждый по-своему, молча, но это прощание висит в воздухе плотнее тумана.       Из белой пелены выходит Чонин. Его рыжие волосы кажутся единственным ярким пятном в этом сером мире. В руке он держит старый навесной светильник — тусклый, с мутным, когда-то желтоватым стеклом, покрытым трещинами, сверху украшенным угловатой медной крышкой.       Чонин подходит к Феликсу и Хёнджину. Долго смотрит на них своими белыми, как молоко, глазами, будто видит что-то, чего не видят другие. А потом протягивает им светильник, по-доброму улыбаясь. Только сейчас Феликс замечает на его руке пластиковый браслет со стёршимся именем, но с всё ещё ярким символом сердца, перечёркнутого линией с пиком и провалом.       — Это мой подарок вам, — говорит он тихо, без привычной лени. — Одни лампы гаснут, когда кто-то уходит. Другие загораются, когда что-то отпускают. Я зажёг и потушил сотни таких. — Он переводит дыхание. — Эта лампа особенная. Она зажигается только тогда, когда человек прощает себя. Вы должны зажечь её сами. Вместе.       Феликс неосознанно тянется к светильнику и перехватывает холодную ручку, обмотанную выцветшей тканью. Протягивает его Хёнджину, и тот аккуратно касается пальцами стекла. Лампа внутри лишь секунду искрит и снова потухает. В тишине слышится лёгкий треск, прежде чем нить накала вспыхивает, будто зажжённая спичкой. Свет от лампы отражается не жёлтым и не белым, а перламутровым. Переливающимся, как поверхность мыльного пузыря. Эта лампа впервые не мигает, горит ровно и уверенно, отчего становится спокойно и тепло.       На берегу, прямо у мёртвой воды, открывается портал, прозрачный, как стекло, но искажающий пространство. Феликс видит сквозь него размытые очертания: белый потолок, блеск металла, чьи-то руки в перчатках. Прямо у подножия портала рисунок из гальки перестраивается на глазах. Теперь это не просто символы — мелкие камни сами собой складываются в две заглавные буквы «F» и «H».       — Пора, — тихо говорит Чонин, подталкивая их обоих к мерцающему сиянию.       Хёнджин делает шаг, но тут же останавливается. Импульсивно дёргается, разворачивается к Чану, уже готовясь рвануть к нему, но Чонин останавливает его жестом руки.       — Не надо, — шепчет он. — Уходи, не прощаясь. Оставь ему шанс вернуться быстрее.       Сжимая зубы, Хёнджин морщится и кивает. Через силу переступает ногами в сторону портала и сжимает ладонь Феликса сильнее. Феликс чувствует, как Хёнджина трясёт от эмоций, как он внутренне разрывается между правильным и желаемым. Его ноги дрожат, но они продолжают двигаться вперёд. Чем ближе портал, тем фонарь в их протянутых руках громче потрескивает, словно искрит электричеством. В нутро прокрадывается страх. Что же их всё-таки ждёт после перехода? Последний вдох и благословляющий свет, дарящий покой? Или же прежняя жизнь под солнцем с незаживающими ранами на сердце?       Почти у самого портала Феликс оборачивается. Замечает Чана, опустившего голову. Спина его прямая, плечи расправлены, но в каждом шаге читается усилие. Он уже идёт прочь с берега, не оборачиваясь, будто знает, что если обернётся — не сможет отпустить. Но тень его всё ещё остаётся на месте. Она делает шаг вперёд, тянет руку в прощальном жесте и замирает, прежде чем медленно вернуться на место, отказываясь от своей любви.       Сынмин стоит на коленях на гальке, закрыв лицо руками. Чанбин держит руку на его плече. Джисон плачет и жмётся к Минхо. Все они смотрят на портал, не отрываясь, будто надеются когда-то так же уйти — порознь или вместе, рука об руку. Лишь Чонин спокоен и улыбается, кивая им на прощание.              Фонарь в руках в последний раз мигает и гаснет. Свет портала смыкается за их спинами. В груди разливается что-то тёплое, тихое и глубокое, чего Феликс слишком долго не испытывал. Перед глазами темнота, но теперь она больше не душит, а убаюкивает. Один удар, отдающийся во всём теле. Второй… Третий. Биение сердца.

***

      Первый вдох похож на удар под дых. Лёгкие наполняются воздухом, но отчего-то становится слишком больно в груди, а в горле — онемение. Феликс открывает глаза. Белый потолок. Белые стены. Вокруг слишком много людей. Самый ближний к нему человек в медицинском костюме держит в подрагивающих руках электроды дефибриллятора, а в глазах его искрится испуг. Больше Феликс ничего не может разглядеть — яркий свет операционной лампы слепит, заставляя то и дело морщиться. В руке установлена капельница, игла которой впивается в вену. Холодная жидкость течёт по трубке. Писк кардиомонитора звучит ровно и успокаивающе, как колыбельная.       Больница. Он жив. Феликс импульсивно пытается сесть, но несколько медработников сразу же подбегают к нему и удерживают на месте. Всё равно не получилось бы. Мышцы будто атрофировались, руки и ноги кажутся чужими, да и всё тело по ощущениям принадлежит кому-то другому. До мозга наконец доходит осознание — онемение в горле из-за интубационной трубки, которую, вероятно, ввели до начала операции. А может, и во время… Похоже, что-то пошло не так.       Рвотный рефлекс моментально накатывает от инородного предмета, и Феликс начинает давиться. Ноющая боль медленно разливается по гортани. Свободная от капельницы рука инстинктивно поднимается, чтобы убрать мешающую трубку, но и этого ему не позволяют, хотя дышит он уже сам.       — Успокойтесь, — говорит мужчина, стоящий у его головы, и сам убирает интубацию. Боль в горле многократно усиливается, а глаза заливает слезами. Стоит только трубке выскользнуть, Феликс сразу же заходится мучительным кашлем. — Вот так. Дышите медленно.       — С возвращением, мистер Ли, — подходит ближе другой доктор, проверяя его зрачки фонариком, а давление и пульс — на мониторе. — Вас не было с нами три минуты. Но вы сильный. Вы справились. Необходимую процедуру мы успели выполнить.       Феликс пытается кивнуть головой, но шея слишком затекла и кажется неподвижной. Поэтому он просто долго моргает, давая понять врачам, что услышал их. Говорить пока тоже не получается — слишком сильно болит гортань, а язык словно опух и прилип к нёбу. В капельницу вводят ещё один препарат, от которого по конечностям сильнее разливается слабость. Последнее, что он видит перед глазами, — пожилую медсестру, заботливо поглаживающую его по голове.       — Ты там что-то забыл, мой мальчик? — улыбаясь, шепчет она. — Теперь всё будет хорошо. Ты снова вернулся.       Следующие несколько суток проходят как в тумане. Странное, конечно, сравнение. Оно навевает воспоминания о том, чего точно не было в его жизни, но Феликс никак не может от них отделаться в редкие минуты своего бодрствования. Его специально накачивают седативными, исключая возможные риски нервного срыва. Но перманентное спутанное сознание на самом деле пугает намного сильнее. Постоянная слабость и систематические визиты врачей выматывают, но он ничего не может с этим поделать, поэтому стойко переносит все процедуры.       — Что со мной случилось? — с трудом выговаривает Феликс при очередном осмотре, когда его уже переводят из реанимации в палату интенсивной терапии.       — Вас сбила машина три недели назад, — отвечает врач, проверяя его самочувствие. — Вы не помните? У вас была черепно-мозговая травма, осколок кости застрял в мягкой оболочке мозга. Мы не могли вас сразу прооперировать из-за сильного отёка и отсутствия сознания. Но как только вы пришли в себя, а отёк постепенно спал, мы провели необходимую операцию. Перелом ключицы — самое меньшее из ваших бед, что не будет требовать реабилитации.       — Три недели? — Феликс трогает свою голову, обмотанную бинтами. — А после? Я помню, как подписывал согласие на вторую операцию, но чувствовал себя тогда куда лучше, чем сейчас.       — К сожалению, после двух недель комы и всего нескольких дней в сознании вы пережили клиническую смерть на операционном столе, — сочувственно объясняет врач, на бейдже которого Феликс замечает фамилию Чжи. — Это накладывает свой отпечаток на ваше самочувствие.       — А… другие? — Феликс с трудом приподнимается и устраивается спиной на подушках. — Доктор Чжи, что с тем водителем, который был за рулём машины? Я помню, как он пытался помочь.       — Хван Хёнджин? — Врач смотрит в другую карту. — Он тоже пришёл в себя четыре дня назад. Практически вместе с вами. Его скоро переведут в соседнюю палату. У него некритичный перелом позвоночника, но ходить, думаю, сможет. Реабилитация займёт несколько месяцев.       Феликс кивает. Внутри должна бы поселиться злость, но он испытывает только облегчение. По ночам его продолжают мучить странные сны. Туман, смутные образы серых домов, мигающий свет и море, которое не движется. А ещё чьё-то лицо — очень знакомое, но не складывающееся в общую картину из воспоминаний.       — У вас были посетители, — говорит медсестра в один из бесконечно тянущихся дней, когда Феликс выныривает из очередного больного кошмара. — Ваши родители. Они придут ещё вечером.       — Они прилетели из Сиднея? — удивляется Феликс, чувствуя приступ вины. Но это не всё. Ощущение, что кто-то ещё наблюдал за ним, пока он спал, не отпускает. — А ещё кто-то?       — Нет. Только родители, — пожимает плечами медсестра. — Мы, конечно, присматриваем за вами постоянно. Не переживайте.       Феликс снова кивает. Он не знает, почему всё это спрашивает и кого вообще ждёт. Кто-то должен быть ещё. Кто-то должен.       Дни тянутся медленно. Феликс буквально учится ходить заново — сначала с помощью ходунков, потом с тростью. Делает несложные упражнения, дышит свежим воздухом на балконе под присмотром медсестёр, ест больничную еду, которая не имеет вкуса. В свободное время он много читает и пишет стихи. Рассматривает свой браслет, на котором изображено сердце с символом кардиограммы. Или постоянно рисует такое же сердце в блокноте, но с двумя заглавными буквами в центре — «F» и «H». Почему-то это кажется ему знакомым. Он не помнит, где видел такое изображение, но вырисовывает его снова и снова.       Родители приходят каждый день. Мама плачет. Папа похлопывает его по плечу и говорит, что всё будет хорошо. Сёстры остались в Сиднее, но каждый день звонят во время посещений и подбадривают словами, что очень ждут его дома.       Феликс больше не спрашивает о Хёнджине, но думает о нём постоянно. Соседняя палата постоянно пуста, хотя табличка с тем же именем пациента так и остаётся на двери. А ещё почему-то постоянно тянет в другое крыло отделения. Туда, где находятся палаты для тяжёлых больных. Он не знает, что там и кто там, но ноги сами несут его каждый раз, когда он выходит на прогулку. Сил, конечно, не хватает. Уже на полпути Феликс сдаётся и разворачивается, позволяя присматривающей за ним сиделке довести его до своей палаты.       После двух недель реабилитации жить и дышать становится легче. Постоянная слабость и ломота в теле постепенно сходят на нет, но ночные кошмары не проходят. После пробуждения он подолгу не может избавиться от голоса, отчаянно зовущего его. Феликс вскакивает на постели и смотрит на свои дрожащие ладони, всё ещё ощущая на них горячую влагу чьих-то слёз. А потом долго смотрит в стену. Мысль, что именно сейчас он должен быть в другом месте, не отпускает.       Аккуратно поднявшись с больничной койки, Феликс хватается за стойку капельницы и выходит из палаты. Персонала, как ни странно, поблизости нет, кроме медсестры на посту, занятой оформлением карт. Сиделки тоже нет рядом, но в её обществе он пока не нуждается. Он незаметно выскальзывает из отделения. Коридор кажется ему слишком длинным и белым, лишь зелёные огни аварийного освещения в самом конце разбавляют эту стерильность. Феликс идёт медленно, опираясь на капельницу. Каждый шаг даётся ему с трудом, но он впервые не останавливается. Что-то тянет туда невидимой нитью — тонкой, как паутина, но крепкой, как металлическая цепь.       Он доходит до двери с табличкой «Реанимационное отделение». Дверь оказывается не запертой, и Феликс толкает её слабой рукой. Внутри тянется ещё один коридор, но уже поменьше. По бокам расположены палаты с прозрачными стёклами. Пространство наполняют приглушённые писки кардиомониторов, означающих, что все находящиеся здесь ещё дышат и пока борются за крохи своих жизней. В ноздри забивается запах дезинфекции и лекарственных препаратов, отчего хочется чихать.       Медленно передвигаясь, Феликс заглядывает в каждую прозрачную дверь. Рядом с незнакомыми ему пациентами сидят их родственники — кто-то постоянно плачет, кто-то читает вслух книги, кто-то задремал в своём кресле, пока есть немного времени для себя. Персонала тоже не видно, лишь единственное инвалидное кресло с сидящим в нём парнем, с тоской смотрящим в одну из палат, стоит посреди коридора.       Феликс замирает, остановившись почти рядом. Он не знает этого человека, но уже точно видел его раньше. Образ его будто склеивается из кусочков воспоминаний. Сердце отчего-то начинает биться так быстро, что становится трудно дышать.       Молодой парень в кресле медленно поворачивается, будто каждое движение причиняет ему боль. На нём серая больничная пижама, на ногах — ортопедические ботинки. Волосы у него длинные и тёмные, собранные в небрежный пучок на затылке. Осунувшееся бледное лицо с острыми скулами говорит об измотанности и усталости. Губы потрескались, на подбородке — полоска эластичного пластыря, а глаза почти чёрные, но в них знакомо горят золотые искры.       — Вы… — хрипло обращается к незнакомцу Феликс. — Вы Хёнджин?       Мужчина кивает в ответ и поднимает на него взгляд.       — А вы… — Он смотрит на Феликса, и его пальцы, лежащие на колёсах кресла, начинают подрагивать. — Вы тот парень, которого я сбил?       — Да. — Феликс делает ещё один шаг ближе. — Меня зовут Феликс.       — Я знаю. — Хёнджин взволнованно отводит взгляд. — Мне сказали. Простите, я… Я не знаю, что ещё сказать. Помню, как резко затормозил, в последний момент заметив вас, но не успел. Помню, как выбежал из машины, а потом — пропасть.       — Я тоже мало что помню, — врёт Феликс.       Конечно, он уже помнит всё. Смутно, обрывками, но помнит. Бег, волнение, скрежет тормозов. После первого удара что-то ноет в груди и становится тяжело дышать. Выбежавший Хёнджин зовёт на помощь, проверяя его состояние. Следом ещё один удар, и машина наезжает на них. После сознание проваливается в небытие, потом чьи-то голоса и крики, мигающий свет больничных ламп, проплывающих над головой. Только позже — палата и внимание персонала.       — Зачем вы пришли? — Хёнджин впивается взглядом в свои колени, будто боится, что Феликс сейчас скажет что-то, от чего хрупкий мир окончательно рухнет.       — Не знаю, — честно отвечает Феликс. — Меня что-то тянуло сюда. Возможно, я просто должен был сказать, что вы не виноваты. Я сам выбежал на красный, даже не подумав посмотреть по сторонам.       В глазах Хёнджина, вскинувшихся к Феликсу, мерцают слёзы. Он начинает тяжело дышать, будто что-то сдавливает его грудную клетку. Прозрачные капли катятся по щекам, пока он давится подступающей истерикой. Феликс с трудом присаживается рядом на корточки и обхватывает его ладонь в знак поддержки. Хёнджин сразу же цепляется мёртвой хваткой за его пальцы, будто это единственное, что может его спасти.       — Вы хотите меня о чём-то спросить? — чуть успокоившись, бормочет Хёнджин.       — Не знаю, — пожимает плечами Феликс. — Я просто хотел бы побыть здесь с вами, если вы не против.       Хёнджин недолго молчит и хмурится. Потом кивает и возвращает внимание всё на ту же палату, где одиноко лежит мужчина. Они так и остаются в коридоре, тишина которого нарушается лишь звуками кардиомониторов и мерным гулом люминесцентных ламп. За окном, расположенном в самом конце между палатами, медленно поднимается солнце.       Феликс смотрит на их переплетённые руки. Хёнджин так и не отпустил его ладонь, даже когда Феликс поднялся на ноги. Длинные пальцы, обхватывающие его собственные, очень изящные и тонкие, созданные, чтобы творить и дарить миру прекрасное.       — Вы художник? — спрашивает Феликс.       Хёнджин удивлённо поворачивается и поднимает брови.       — Был. А откуда вы…       — Не знаю, — перебивает его Феликс. — Просто показалось. Кто все эти люди? — спрашивает он, глядя по сторонам.       — Вон там… — Хёнджин кивает на палату, от которой не отводит глаз. — Там лежит Чан. Он был профессиональным альпинистом, но при подъёме на последнюю вершину оборвался его защитный трос. — Он давится слезами. — Чан провёл в коме пять недель. Врачи уже не надеялись на положительный исход и предложили родственникам отключить его от аппаратов. Но младший брат не позволил.       Наступает долгая пауза. Феликс замечает, как Хёнджин борется сам с собой, чтобы не разрыдаться.       — Но Чан очнулся совсем недавно, — снова всхлипывает Хёнджин, найдя в себе силы продолжить. — Я тогда попросил медсестру пустить меня к нему. Просто хотел побыть рядом. Не знаю почему, но я будто должен был быть там с ним. И он открыл глаза, представляете? — Хёнджин поднимает заплаканный взгляд на Феликса. — Открыл глаза и улыбнулся мне. Я тогда так громко звал хоть кого-то из медперсонала, что потом долго боялся, что напугал его. С тех пор меня не пускают к нему, но я всё равно прихожу. Просто сижу здесь и смотрю на него через стекло с надеждой, что это может ему помочь. Когда он просыпается, то всегда смотрит на меня в ответ. Иногда улыбается. Врачи говорят, что моё присутствие хорошо влияет на его состояние, да и вообще он реагирует только на меня.       — К нему никто не приходит? — с тоской спрашивает Феликс, поглаживая руку Хёнджина.       — У них здесь постоянно мама, — кивает Хёнджин. — Да, вон там лежит его брат.       С трудом разворачивая кресло к соседней палате, в которой лежит совсем молодой парень с огненно-рыжими волосами, Хёнджин переводит внимание туда. Рядом с парнем сидит женщина и читает книгу.       — Она остаётся с ними по очереди, — выдыхает Хёнджин. — Чонин так сильно переживал за брата и так злился после предложения отключить Чана, что довёл себя до нервного срыва. Разбил стекло одной из палат, потерял много крови. Врачи не понимают, почему он до сих пор в коме.       — Откуда вы всё это знаете? — удивляется Феликс.       — Медсёстры шепчутся, — фыркает Хёнджин. — А я слушаю и зачем-то запоминаю. У меня никого нет, чтобы навещать меня, поэтому я чаще здесь, чем в своей палате. Однажды одна из сиделок сказала, что Чонин хочет спасти брата, поэтому не возвращается.       — От чего спасти? — непонимающе хмурится Феликс.       — Я и сам не знаю, — отвечает Хёнджин. — А вот здесь, — он разворачивается к палате напротив, в которой рядом с мужчиной плачет пожилая женщина, — Чанбин. Попал в аварию вместе со своей семьёй. Жена и дочь, к сожалению, скончались на месте, но сам он пока борется.       — Какая печальная судьба, — вырывается у Феликса. — Наверняка ему будет слишком сложно узнать об этом. Легче умереть самому, чем потерять самых близких.       — Да, — соглашается Хёнджин. — Рядом с ним… — Феликс уже помогает ему катить инвалидное кресло. — …Ким Сынмин. Вы, наверное, слышали про него. Знаменитый актёр, получивший несколько звёздных ролей. Говорили, что он мастер от Бога, но в одночасье потерял всё из-за неподтверждённых слухов. И не справился. Видите, как перевязаны его запястья? Его вовремя нашли, и он продолжает бороться. Но стоит только появиться положительной динамике, как его состояние снова ухудшается. Думаю, его подсознание всё помнит и не позволяет ему вернуться в личный ад.       — А там? — Феликс заглядывает в последнюю не пустую палату, где лежат двое мужчин.       — Минхо и Джисон, — говорит Хёнджин. — Минхо — профессиональный боксёр. Выиграл сотни самых сложных боёв, но проиграл в уличной схватке, защищая Джисона от толпы неадекватов. Джисон, кстати, уличный музыкант. Теперь Минхо не сможет вернуться в спорт, потому что была раздроблена рука. Её, конечно, собрали, но полное восстановление двигательной функции врачи не гарантируют. А Джисон не сможет играть на гитаре — были переломаны все пальцы. Их так и положили в одну палату. Динамика положительная у обоих, но поговаривают, что когда одного увозят на обследования и процедуры, второму резко становится хуже.       — Печально, — вздыхает Феликс, снова заглядывая в палаты.       — Надеюсь, они все когда-нибудь придут в сознание, — с грустью вздыхает и Хёнджин. — Каждый заслуживает второй шанс. И спасения. Даже когда ты потерял самое ценное, что было в твоей жизни.       За окном солнце поднимается всё выше, отбрасывая яркие отблески лучей через жалюзи. Где-то в палатах с зашторенными окнами шевелятся чьи-то пальцы. У кого-то открываются глаза. Людские сердца бьются всё отчаяннее, стараясь бороться за жизнь. Кто-то уже собирается возвращаться домой — их встречают счастливые родственники с цветами и улыбками. А Феликс стоит рядом с незнакомцем, который по стечению обстоятельств сбил его на дороге, но кажется ему самым родным человеком на земле. И он не может объяснить почему. Не может или не хочет, потому что иногда самое важное не требует объяснений.