Тихий город

      Воспоминания похожи на хаотичные вспышки. Когда кажется, что ты уже полностью погряз в темноте, внезапно что-то загорается, заставляя тебя теряться в пространстве. Феликс уже не надеялся, что хоть толика его потерянного времени вернётся к нему. Он не ждал, но очень сильно этого хотел, поэтому ему особенно больно, когда разрозненные куски памяти начинают всплывать в искажённом серостью сознании.       Впервые это случается, когда Феликс чистит зубы. Он смотрит в мутное зеркало над раковиной, видит своё отражение: бледное лицо, запавшие щеки, растрёпанные светлые волосы, которые не успел собрать резинкой. В следующую секунду перед глазами мелькает яркий свет, и сразу же его оглушает громкий звук, похожий на ультразвук, постепенно переходящий в ровный, монотонный писк где-то вдалеке.       Испуганно вздохнув, Феликс моргает и снова видит своё отражение. По всему черепу разливается острая боль, а барабанные перепонки пульсируют от перенесённой нагрузки. Он наспех выплёвывает пасту и хватается за край раковины. Но боль настолько сильная, что терпеть её почти невозможно. Феликс обхватывает голову ладонями, прижимается спиной к ближайшей стене и сползает по ней вниз, с трудом сдерживаясь от крика. Сердце колотится гулко и отчаянно, перекрывая кислород. Что это было? Сон? Но он же не спал. Он просто чистил зубы, стоял в тесной комнатушке без единой мысли, что могла бы повлиять на его самочувствие.       Перетерпев приступ, Феликс смотрит на свои руки. Пальцы нервно дрожат. Воздуха в лёгких по-прежнему не хватает, ещё и непомерная тяжесть сдавливает грудную клетку жёсткими тисками.       — Это просто сон, — шепчет он сам себе. — Ты просто переутомился, Феликс. Ты просто…       Он не заканчивает фразу, потому что не верит себе. Это не переутомление и не сон. Картина перед глазами была такой реалистичной, что списать всё на несуществующую усталость от бесконечного дня сурка было бы самой последней глупостью.       С тех пор как Феликс проснулся, Хёнджина, как и обычно, уже не было дома. Вроде бы уже привычное явление, но сейчас почему-то всё кажется странным. Почему вообще он никогда не интересовался, куда каждое утро уходит Хёнджин? Почему и тот ни разу не рассказал ему об этом? Как будто раньше это было неважным, но теперь, после того как Феликс видел в подвале больше, чем следовало бы, и поймал первую ниточку с чем-то, не вписывающимся в его текущее мироощущение, любопытство набирает обороты.       Второй приступ настигает его за завтраком. Феликс делает глоток чая. Смотрит на всё тот же пресный хлеб, оставленный для него на тарелке, — сегодня только два куска, хотя вчера было три. Внезапно вместо единственной пищи, которую он ел последние недели, он видит свои руки. Пальцы испачканы в чём-то тёмно-красном, с виду похожем на кровь. Глаза слепит новая вспышка белого света.       Зажмурившись, Феликс импульсивно сбрасывает тарелку на пол. Та бьётся об пол с глухим стуком, осколки звонко разлетаются в стороны, как тогда, когда он разбил бутылку с водой. Или не тогда? В голове всё путается и искажается. Вместо потерянного, испугавшего его в тот день перед окном, сознание подкидывает картинки улыбающегося Хёнджина, занятого рисованием перед камином, а вокруг — битое стекло.       — Чёрт, — шепчет Феликс, опускаясь на колени, и собирает осколки дрожащими руками.       Стекло впивается в подушечки пальцев, но он не чувствует боли. О мелких порезах ему напоминают только красные разводы на белой эмали. Возможно, это вовсе не кровь, а краска. Тёмно-красная краска со стола Хёнджина, незаметно разлившаяся по полу, выпачкавшая руки и манжеты выделенной ему фланелевой рубашки в серую клетку. Очень хочется в это верить, но правда оказывается куда более удручающей. Несколько пальцев даже приходится перевязать лоскутками из старой одежды.       В доме почему-то больше не кажется так безопасно, как раньше. Возможно, если Феликс будет в компании хоть с кем-то, ему станет спокойнее. А ещё нужен хотя бы глоток свежего воздуха, если то, что наполняет Тихий город, вообще можно назвать воздухом. Он наспех переодевается в чистую майку, набрасывает свой бомбер на плечи и выходит на улицу.       Сегодня в городе особенно тихо. Даже потерянных, блуждающих по улицам, кажется, немногим меньше, чем обычно. Феликс узнает молодую женщину со спутанными волосами, в простеньком сером плаще и пижаме под ним, несущую детский рюкзак с разноцветным мультяшным пони. Мужчина лет пятидесяти, с побелевшими висками, никогда не выпускающий пустой собачий поводок, по обычаю поворачивает за угол, чтобы снова появиться на повороте соседнего переулка. Ещё парочка невзрачных, но всегда оказывающихся в одних и тех же местах прохожих смотрят себе под ноги и идут вперёд без цели и смысла.       Туман, тянущийся от моря, тоже кажется гуще обычного. Белая дымка всё сильнее приближается, окутывая то, до чего только может дотянуться. Феликс останавливается и делает глубокий вдох, стараясь выровнять дыхание. Почему-то сейчас именно это даётся ему особенно сложно.       Он поднимает левую руку. Сам тянется к прозрачным потёкам тумана. Касается блёклого марева, лишь слегка запуская в него кончики пальцев. Оно будто живое и само тянется навстречу, поглощая его кисть. Холодно. Опомнившись в последний момент, Феликс отдёргивает руку и отшатывается назад. Смотрит на свои трясущиеся ладони — пальцы левой начинают неметь и приобретать серый, безжизненный оттенок. Это же всё не по-настоящему? Ему всё это чудится? Он всхлипывает и бросается прочь, куда только несут его ноги.       Как бы Феликс ни хотел потеряться в неизведанных улочках города, ему это не удаётся. Сколько бы он ни убегал, всё равно возвращается в те же места, будто бежит по одному и тому же кругу. Сворачивая направо из узкого проулка, он снова оказывается на центральной площади. Каменная кладка на дорогах не везде ровная. Феликс спотыкается на шнурке своего же кроссовка и падает вниз, разбивая ладони в кровь. Перекатывается на спину, но перед глазами теперь вовсе не серая улица.       Сейчас Феликс будто со стороны видит асфальт, залитый кровью. Несколько людей в зелёном, чьи лица скрыты медицинскими масками, стоят рядом и переговариваются друг с другом, но слов не разобрать. Вокруг полукругом толпятся заинтересованные зеваки, забывшие, куда вообще направлялись. Следом Феликса снова настигает монотонный писк, что он слышал перед зеркалом, и яркий свет, заливающий всё вокруг. Уже невозможно понять, где кончается реальность и начинается иллюзия. А потом — темнота.       Превозмогая головную боль, Феликс перекатывается со спины и встаёт на четвереньки. Холод вновь окутывает его тело. Он дрожит так сильно, что его зубы стучат, и прижимается лбом к холодной каменной плитке. На руках снова кровь. Только чья? Его ли это кровь или…       Время в городе течёт слишком вязко. Как долго он остаётся на земле, Феликс уже не осознаёт. Образы никак не складываются в общую картинку. Они как осколки зеркала — каждый показывает что-то своё, острое и болезненное, но вместе не собираются. Феликс не знает, что из этого правда, а что — игра воображения или того, что здесь называют «памятью».       А может, ему всё это навязали? Может, его специально заставляют думать о том, чего на самом деле не было? Что, чёрт возьми, здесь вообще происходит? И почему боль в груди становится всё сильнее с каждым утром, когда он просыпается и видит на стене царапины, которых уже не помнит?       Он не осознаёт, как поднимается на ноги. Не помнит, как добирается до дома. Не реагирует на стук в дверь и голос Хёнджина, когда тот возвращается домой. Феликс просто сидит на своей кровати, обнимая колени, смотрит на мигающие среди блёклой дымки фонари и думает о том, что всё вокруг не просто иллюзия. Этот город — место заключения. Только с причиной своего нахождения здесь ему ещё предстоит разобраться.       Очередное собрание в Зале проходит как обычно. Чан говорит о надежде. Чанбин молчит, вжимаясь в стул. Сынмин улыбается и лишь изредка поглядывает на Феликса. Минхо с Джисоном переплели руки под столом и понуро уставились в окно.       Феликс сидит на своём месте и пытается не смотреть на окружающих. После той ночи в подвале он не знает, как реагировать на происходящее. Последние дни они почти не разговаривают с Хёнджином. Феликс сразу уходит в свою комнату и закрывается до утра. Единственное, что он замечает, — как Хёнджин возвращается домой всё более бледным и уставшим.       В груди поселилось странное чувство, похожее на ревность или одиночество. Почему именно Чан? Это из-за него Хёнджин такой измотанный в последнее время? Почему Хёнджин просто не может быть с Феликсом, если они оба связаны? Да и связаны ли они вообще? Где гарантия, что это не очередное экстремальное шоу с актерами… или тюрьма, в которую их всех забросили, накачав транквилизаторами?       Хёнджин сидит напротив него. Феликс намеренно занял место подальше. Теперь Хёнджин кажется чужим, и это опустошает. Забывается всё — даже то, как он попал сюда. Но ту ночь Феликс забыть не может. Кадры интимной сцены всё чаще всплывают перед глазами и терзают душу.       Он не вслушивается, о чём рассказывает Чан. Наверняка о том же, о чём и вчера. И позавчера. И ещё бесконечное количество дней, которые Феликс устал считать на листочке. Он разглядывает свои руки. Небольшие раны покрылись корочкой и больше не кровоточат. Кончики пальцев левой руки всё ещё кажутся немного сероватыми, но область поражения уже значительно меньше.       Внимание привлекают взволнованные перешёптывания и чей-то испуганный вздох, когда в зале внезапно становится тише. Феликс поднимает глаза и замечает картину: глава города стоит у окна, куда отошёл несколько минут назад, но сейчас его лицо пустое. Это не похоже на задумчивость или усталость. Скорее, это — отсутствие. Как будто кто-то выключил внутри него свет, и теперь там только темнота и холод. Глаза Чана смотрят сквозь стекло, но будто не видят ничего перед собой. Зрачки не двигаются, а губы остаются приоткрытыми, застывшими на середине фразы. Чан, кажется, даже перестал дышать и выглядит как… потерянный.       По коже пробегает холодок. Феликс чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. Чем бы это ни было, это пугает всех присутствующих. Рядом сидящий Чанбин перестаёт вертеть кольцо и расширенными глазами смотрит на Чана. Сынмин роняет улыбку, а его лицо становится испуганным. Джисон вжимается в плечо Минхо, и тот обхватывает его рукой, прижимая к себе, как будто хочет защитить от чего-то, никому пока не известного.       — Чан? — тихо зовёт Сынмин, но тот не реагирует. — Чан! — кричит он чуть громче, с явной ноткой паники.       И снова тишина. Феликс смотрит на Чана и чувствует, как страх всё сильнее поднимается внутри него. Если всё, что их всех окружает, — реальность, а Чан станет потерянным… Что будет тогда с городом? Что будет с ними всеми? Кто будет держать их вместе? Кто будет говорить о надежде, даже когда этой надежды больше нет?       Единственный, кто не поддаётся общей панике, — Хёнджин. Он поднимается со своего места и спокойно направляется к Чану, будто делает это далеко не в первый раз и уже видел его таким. Каждый тяжёлый шаг отдаётся эхом в тишине. Феликс замечает, как под напускным спокойствием плечи Хёнджина всё же напряжены, как он сжимает кулаки, а потом разжимает и снова сжимает, словно готовится к чему-то неизбежному.       Хёнджин подходит к Чану и останавливается в шаге от него. Смотрит с нежностью на его пустое, застывшее лицо и кладёт руку на плечо. Не говорит ни слова, не дёргает его, не трясёт. Даже не зовёт по имени. Просто стоит рядом, едва заметно сжимает пальцами ткань чёрного сюртука, бледнеет сам и отдаёт своё тепло.       Спустя несколько секунд Чан моргает пару раз. Его зрачки сужаются, фокусируясь на окружающих. Он плавно поворачивает голову и с благодарностью смотрит на Хёнджина, сразу же подхватывая его, когда тот готов упасть от слабости. Все дружно облегчённо выдыхают. Даже Минхо расслабляется и отпускает Джисона из объятий.       — Простите, — хрипло говорит Чан. — Я… просто отвлёкся.       Судя по лицам всех, кто присутствует в зале, в эти слова мало кто верит. Даже Феликс не может отпустить этот страх, охвативший их всех, хотя мало что понимает.       Чан возвращается на своё место и усаживается на стул, чтобы продолжить собрание. Хёнджин в этот раз садится с ним рядом, только руку теперь кладёт не на плечо, а на колено, словно в знак поддержки. Тепло улыбнувшись, Чан сразу же накрывает его ладонь своей и переплетает их пальцы в замок. Остальные делают вид, что ничего не случилось, но Феликс не может.       Он смотрит на их руки под столом. На то, как Джисон держится за Минхо, а Чан за Хёнджина. Замечает короткие взгляды между Сынмином и Чанбином. У них всех есть кто-то близкий, кому можно довериться. Феликс же здесь — чужой. В этом городе у него нет никого, кто бы смог подставить ему плечо. В груди разрастается что-то ноющее, чему пока он не может подобрать названия.       — В завершение хочу напомнить всем, — заканчивает собрание Чан, — что мы не должны бояться. Как бы страшно ни было, какая бы печаль не одолевала нашу душу, эту ношу мы должны пронести с достоинством. Наступит день, когда каждый из нас увидит солнце. Нужно только верить и не забывать протягивать руку тем, кто больше всего нуждается в поддержке.       — …кто больше всего нуждается в поддержке, — повторяет Феликс полушёпотом фразу, которую слышал десятки раз.       Чан замечает это и тяжело вздыхает, с лёгким осуждением покачивая головой. Феликс фыркает и морщится. К горлу подступает тяжёлый ком, словно от обиды он готов разрыдаться. Но он сильный. Он справится со всем, чего бы ни уготовано ему было в этом богом забытом месте.       На улице к ночи становится холодно. Собрание в этот раз закончилось позже, чем обычно, и все разбредаются по своим домам. Хёнджина, как и Чана, Феликс не видит. Он кутается в лёгкую курточку, потирая плечи, чтобы немного согреться, и бредёт в конец улицы, чтобы снова закрыться в своей комнате до утра и выпустить наружу все эмоции, терзающие его последние дни.       Дом Чанбина и Сынмина находится практически в самом центре. Прежде чем разминуться, Чанбин подходит к Феликсу и останавливает его за руку. Феликс, полностью отдавшись размышлением, сначала пугается и вздрагивает, но, обернувшись и увидев мужчину, немного расслабляется.       — Ты боишься? — спрашивает Чанбин. Впервые за всё время нахождения здесь этот мужчина решается вот так напрямую поговорить с ним.       — А ты нет? — огрызается Феликс, выдергивая руку из крепкой ладони.       Чанбин долго смотрит на него. Потом на свои сжатые кулаки. На обручальное кольцо с мелкими царапинами, которое мерцает в тусклом свете фонарей.       — Каждую ночь я вижу их лица…       Голос Чанбина ломается от боли, которая с трудом помещается в одном человеке.       — Жена. Дочь. Они смеются. Играют в нашем саду. Я вижу их через окно нашего загородного дома. В моей руке чашка кофе, на столе передо мной газета, которую дочь забрала у разносчика почты. А потом… — Он ненадолго замолкает. — А потом я просыпаюсь, — продолжает он тише. — И понимаю, что не могу их даже обнять. Что не могу сказать, как сильно их люблю, и…       Чанбин поднимает на Феликса взгляд, в котором мерцают слёзы.       — Я никогда не забывал их. Я верю, что смогу увидеть своих близких и сказать всё то, что не успел. Но каждое утро я просыпаюсь здесь. Иду в этот проклятый зал. Слушаю Чана… — Он горько усмехается. — Если я могу вставать — значит, и вы можете. Это и есть надежда. Надежда на то, что мы все выберемся отсюда рано или поздно, чем бы это ни было.       — Это тюрьма? — дрожащим от накатившей истерики голосом спрашивает Феликс. — Мы все здесь заключённые, да?       — Может быть, и так, — пожимает плечами мужчина. — Кто знает?       Чанбин разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. Феликс смотрит ему вслед, на его широкую спину и опущенные плечи, и чувствует, как что-то едкое снова разливается в груди. Это печаль. Чем больше он узнаёт каждого из них, тем больше его душа болит. Сколько же страданий пережили эти люди, прежде чем попасть сюда? А сколько уже перенесли здесь? Кем были на самом деле потерянные? Кем был Хёнджин в своей настоящей жизни? Чем занимался Чан и как вообще попал сюда? Как этот человек, взваливший на себя такую ношу, как управление городом, вообще смог справляться здесь в одиночку?       — Спасибо, — тихо шепчет Чанбину Феликс, хоть тот его уже не услышит.       Ещё немного побродив по укрывшемуся на ночь белым покрывалом городу, Феликс возвращается домой. Хёнджин приходит немногим позже, но впервые не стучится к нему в комнату. Просто закрывается в своей, даже не поужинав. Феликс, как и всегда, сидит на кровати и смотрит то в окно, то на царапины на стене. Он всё ещё не понимает, зачем оставил их и что они значат.       Следующие несколько дней проходят на автомате. Ранний подъём. Наполовину нетронутый завтрак. Книга. Набережная. Зал Собраний. Ужин. Ночь. Сон. Снова утро. Ни приступы, ни воспоминания больше не приходят. Феликса терзает только ноющая боль в груди. Он уже давно не считает дни. Клочок бумаги затерялся где-то в доме, а новый заводить бессмысленно — всё равно это ни к чему не ведёт.       А потом случается кризис. Когда Феликс решает для себя, что больше не хочет быть один, что хочет наконец довериться этим людям и перестать сомневаться в реальности происходящего, прямо перед общим собранием он застаёт Чана и Хёнджина за углом Зала Собраний. Они целуются, но Хёнджин выглядит совершенно опустошённым. Бледный и слабый, он с трудом цепляется за плечи Чана и отчаянно отвечает на поцелуй, хотя даже дышит с трудом.       Феликс срывается, не в силах сдержаться. Подбегает к ним и отталкивает Чана от Хёнджина. Хёнджин падает на колени и всхлипывает. Чан в защитном жесте выставляет руку вперёд, пытаясь успокоить Феликса.       — Зачем? — кричит Феликс. — Зачем ты это делаешь?! Разве ты не видишь, насколько он слаб?       — Феликс. — Голос Чана звучит ровно, но Феликс замечает, как дрожат его пальцы, когда он делает шаг вперёд. Как он пытается дышать ровнее, будто заставляет и себя успокоиться. — Феликс, дыши. Пожалуйста, постарайся взять себя в руки.       На шум прибегают все остальные. Сынмин сразу же кидается к Хёнджину и поднимает его на ноги. Тот из последних сил опирается на чужое плечо и умоляюще смотрит на Феликса.       — Пожалуйста… — тихо стонет Хёнджин. — Феликс, пожалуйста, не трать силы попусту…       — А то что? — горько усмехается Феликс сквозь слезы. — Да это же всё спектакль, правда? А вы? Вы тоже актеры? А они?       Резко развернувшись, Феликс замечает проходящую мимо женщину с детским рюкзаком, которую видел уже сотни раз. Это бесит. Все вокруг его бесят. Он толкает потерянную руками. Та отшатывается на пару шагов, но продолжает идти дальше.       — Давайте же! Покажите своё настоящее лицо! — уже истерично смеётся Феликс и толкает женщину ещё раз.       Вдалеке раздаётся громкий раскат грома. Все испуганно вздрагивают и смотрят в сторону набережной, а потом возвращают внимание на потерянную. Пугается даже Феликс, за секунду приходя в себя.       В опустевших глазах женщины вспыхивает искра. Она резко и глубоко вздыхает, поднимает взгляд вверх. В её реакциях Феликс замечает каплю осознанности. Бледные руки хватаются за рюкзачок, прижимают его к груди. Дрожащие губы приоткрываются, по щекам начинают течь прозрачные слезы. Женщина отчаянно кричит, переходя на рыдания, поднимается на трясущиеся ноги и практически бегом удаляется к побережью, где её поглощает туман.       — Как ты это сделал? — ошеломлённо спрашивает Чан, всё ещё смотря вслед исчезнувшей потерянной. Его лицо бледнее обычного, а в глазах искрится недоумение. — Как ты её разбудил?       — Я… — дрожит Феликс. — Я не знаю. — Он срывается на плач.       — Отведите его к Чонину, — просит Чан присутствующих. — Я пока позабочусь о Хёнджине.       Сынмин хватает Феликса за локоть и тащит в сторону от Зала. Феликс безуспешно пытается вырываться. Он оглядывается и видит, как Чан подхватывает Хёнджина под руку, как тот почти не стоит на ногах, его голова опущена, а плечи трясутся. Чан что-то шепчет ему на ухо, и Хёнджин кивает, позволяя увести себя прочь.       — Не смотри, — говорит Сынмин без злобы, дёргая Феликса за рукав. — Тебе сейчас не до них.       Феликс сжимает зубы и отворачивается.       Лавка Чонина, куда Сынмин приводит сопротивляющегося всю дорогу Феликса, стоит на самой узкой улочке, где фонари почти не горят, а туман стелется по земле. Феликс долго стоит перед дверью, прежде чем войти внутрь. Уже стемнело. Пальцы замёрзли слишком сильно, и он дышит на них, пытаясь согреть, но безуспешно. Холод здесь не от погоды. Холод здесь идёт изнутри.       Его предупредили, что Чонин не очень любит незваных гостей. Что он практически живёт в своей лавке как отшельник, лишь изредка возвращаясь в дом к Чану. Что редко выходит на улицы, поэтому почти не ходит на собрания. Но Чонин сам открывает дверь, будто ждал. Будто знал, что Феликс придёт именно сегодня и именно в этот час.       Чонин кажется совсем молодым. Лет девятнадцать — не больше. Ярко-рыжие волосы торчат в разные стороны, напоминая неугасающее пламя. На нём простая серая футболка с вытянутым воротом, тёплая рубашка в коричневую клетку и чёрные джинсы, на ногах — стоптанные кеды со шнурками разного цвета, завязанными разными узлами.       Но глаз его Феликс не видит. На лице Чонина круглые очки в пластиковой оправе. Стёкла очков почти чёрные, в них отражаются лампы, как миллионы крошечных огоньков, которые мерцают и гаснут.       — Заходи, — говорит Чонин слегка лениво. В его голосе нет усталости, как у Чана, и той боли, что у Чанбина. Только ровная, ничего не выражающая пустота. — Давно жду.       Феликс переступает порог, и дверь за ним закрывается сама. Воздух здесь другой — не холодный, как снаружи, и не тёплый, как в доме Хёнджина, а будто наполненный временем. Внутри лавки простирается настоящее царство света. Полки от пола до потолка заставлены лампами и светильниками: настольными, напольными и подвесными, карманными фонариками и керосиновыми лампами. Причудливые светодиодные гирлянды с частично перегоревшими лампочками развешены по стенам. Несколько небольших уличных фонарей, словно колонны, стоят по углам. Есть даже один прожектор с давно треснувшим стеклом. Некоторые лампы тускло мерцают желтоватым, угасающим светом. Другие — холодные, но всё ещё яркие. Третьи — тёплые, с едва заметным свечением, согревающим изнутри. Но ни одна из них не мерцает.       Тишину нарушает едва слышимый гул. Феликсу кажется, что если прислушаться, можно даже различить голоса. Кто-то плачет на высокой ноте. Кто-то умирает в низкой, басовитой. Кто-то уже замолчал навсегда. Он подсознательно слышит эти звуки, проникающие под кожу и вибрирующие в костях, и не знает, что это — музыка или предсмертный стон, но это наполняет его искоркой жизни.       — Красиво, правда? — Чонин проходит между полками, касаясь пальцами стёкол. — Они все живые. Просто спят. Или ждут. Или умирают. Я не всегда могу отличить.       Феликс идёт за ним, разглядывая открывшееся перед ним сияние. Останавливается у одной полки, где лампы горят слишком тускло. Внутри стеклянной колбы одной из них мерцает не нить накала, а словно чьи-то глаза, хищные и прищуренные, с едва уловимым золотистым отливом, от которых по коже пробегает холодок.       — Это же… Я уже видел этот взгляд, — тихо восклицает Феликс.       Чонин оборачивается. На мгновение его лицо становится серьёзным.       — Только не говори никому, ладно? — просит он. — Никогда. Слышишь? Они должны сами…       Феликс протягивает руку, но в последний момент отдёргивает. Пальцы покалывает, будто лампа бьётся током. Он всё же берёт её, осторожно, двумя руками. Стекло холодное и слегка мутное, с тонкой паутиной трещин. Оно едва заметно пульсирует под пальцами, словно чьё-то бьющееся сердце.       — Он умный, — усмехается Чонин. — Чёртов актёр… Но слишком много играет даже здесь.       — А Чанбин? — всхлипывает Феликс, которого душат слёзы, и тянется к другой лампе, холодной и яркой.       — Чанбин ищет каждый день. Приходит, смотрит, уходит. Никогда не берёт в руки. Говорит, что боится разбить. Наверное, просто знает, что и так слишком много разбил.       Феликс подходит к дальней полке. Лампы здесь уже совсем потухли, а ещё пахнет чем-то сладковато-горьким, как отцветшие цветы.       — А моя? — с надеждой спрашивает Феликс.       Чонин молчит всего несколько секунд. Потом медленно снимает очки, и Феликс отшатывается.       Глаз у Чонина нет. Там, где должны быть радужки и зрачки, лишь сплошная серо-белая пелена с едва уловимым отблеском, словно где-то глубоко внутри всё ещё теплится свет. Феликс смотрит в эту пустоту и не может отвести взгляд. На дне, если приглядеться, можно увидеть даже собственное отражение — постаревшее, уставшее, с глазами, которые уже ничего не ждут.       — Боже, — выдыхает Феликс. — Что с тобой?       — Я слишком долго нахожусь в этой лавке, — отвечает Чонин, надевая очки обратно. — А здесь слишком много света, который выжигает. Медленно, по чуть-чуть, но необратимо. Сначала ты перестаёшь видеть цвета, потом — формы. А потом… — Он щёлкает пальцами. — Потом становишься слепым, но продолжаешь видеть лампы.       — Зачем ты тогда здесь остаёшься? — Феликс чувствует, как к горлу подступает тошнота.       — Кому-то нужно моё присутствие, — пожимает плечами Чонин. — Я помог десяткам найти их лампы, но сам так и не нашёл свою. Так и не вспомнил, зачем вообще сюда попал. Чувствую, что у меня была причина, но объяснить этого не могу. А без воспоминаний, как ты уже знаешь, не уйти.       Феликс заворожённо смотрит на полки. Сотни ламп. Сотни людей, которые когда-то здесь были. Которые ждали и надеялись. Некоторые сдались, а некоторые нашли свою.       — А где моя? — повторяет он.       — Твоей здесь больше нет, — отвечает тихо Чонин. — Свой свет могут найти Чанбин, Сынмин, Минхо и Джисон. Возможно, когда-то это сделает Чан. Но ни твоей, ни Хёнджина лампы не существует. Что тебе вообще рассказали о городе?       — Каждый понемногу, — пожимает плечами Феликс. — Но ничего ясного никто не сказал. Я думаю, что это тюрьма или спектакль для больных ублюдков, которым нравится наблюдать за людьми в экстремальных условиях.       — Может быть, ты и прав, — усмехается Чонин и садится за свой стол у дальней стены, где нет ни единой лампы. — А может, и нет. Думаю, держат нас не только воспоминания. Кого-то держит непринятая утрата. Кого-то чувство вины.       — Снова загадки, — кривит губы Феликс.       — Этот город — сплошная загадка, — говорит Чонин и протягивает ему небольшую бутылку. — Масло для вашей лампы, — объясняет он. — Хёнджин всегда забывает менять, а фитиль быстро догорает. Ещё немного, и лампа погаснет. А без света здесь… погаснешь ты. Или, что ещё хуже, останешься гореть, но уже не для себя.       — Так что же мне делать? — Феликс недовольно хмурится. — Зачем меня привели сюда, если ты тоже ничего не можешь мне сказать?       — Просто слушай. — Чонин снова улыбается, пусто и безжизненно. — Здесь никогда ничего не говорится просто так. Даже потерянные говорят, я сам слышал. Слова — твои главные ответы. Всё в твоей голове, Феликс.       Феликс берёт пузырёк и разворачивается к выходу. Лишь у самой двери оборачивается.       — Почему Чан не нашёл свою лампу? — спрашивает он. — Он здесь дольше всех. Знает больше всех. Почему он не может уйти?       Чонин замирает и с грустью опускает голову. Долго не отвечает, просто смотрит на свои руки.       — Чан пока не потерял самое главное, — наконец говорит он. — Он потерял своё имя, но, прежде чем вспомнил его, встретил то, что стало ему дороже самого себя. Чувства. Иди домой, Феликс. И помни — слушай каждое слово, сказанное даже шёпотом.       Феликс уже берётся за дверную ручку, когда слышит за спиной тихий, еле слышимый звук. Чонин щёлкает пальцами во второй раз, и во тьме лавки, на дальней полке, загорается одна лампа, тускло и неровно, прежде чем снова погаснуть.       — Это была она, — говорит Чонин. — Теперь она свободна.       Феликс выходит из лавки, не оглядываясь, но по дороге домой сворачивает не туда. Он не знает, зачем и куда идёт. Ноги сами несут его по тропинке, которой он раньше не замечал. Дома здесь стоят плотнее, стёкла окон чёрные, без единого проблеска света. Даже туман гуще и назойливее, так и норовит дотянуться до лица и рук, просочиться под одежду.       Резкая вспышка заставляет споткнуться. Феликс останавливается, смотрит под ноги и чувствует, как сердце пропускает удар. Он здесь уже был. Он знает эту улицу. Знает каждый камень на мостовой, каждую трещину в стене, каждый тусклый фонарь. Но когда? Когда он здесь был? Феликс не помнит.       Воспоминание накрывает его без предупреждения. Он отчаянно бежит по мокрому асфальту. Ноги скользят, подошвы шлёпают по лужам. Он куда-то спешит или убегает. Адреналин бьёт по вискам. В ушах стоит гул сирен, в груди — боль, колющая, как клинок. Феликс падает на колени. Мостовая врезается в коленные чашечки, и он чувствует, как трескается ткань джинсов, а камень раздирает кожу. Он хватается за голову, пальцы впиваются в волосы. Боль пронзает затылок и отдаётся в каждом позвонке.       — Феликс!       Голос Хёнджина раздаётся где-то далеко, а может, и близко — Феликс не разбирает. В ушах стоит звон, такой громкий, что кажется, ещё немного, и барабанные перепонки лопнут. Он поднимается на ноги. Шатаясь, словно пьяный, идёт дальше, не глядя под ноги. Улочка выводит к морю. Феликс смотрит на неподвижные волны с редкими белыми прожилками пены. Асфальт. Лужи. Телефон, упавший экраном вниз. Свои руки, испачканные в крови. Постепенно удаляющийся крик о помощи. Быстрый бег и отчаянно колотящееся сердце.       — Что со мной? — шепчет он. Ветер уносит его слова и разбивает о туман. — Что со мной происходит?       Он не знает, что из этого правда. Может, всё сразу, а может, ничего. Слёзы текут по щекам. Он не вытирает их. Просто потерянно смотрит вдаль, чувствуя, как тело всё сильнее охватывает дрожь.       — Где ты был? — раздаётся взволнованный голос совсем рядом.       Феликс оборачивается. Рядом с ним стоит Хёнджин, бледный и испуганный, с растрепавшимися волосами, на висках слипшимися от пота.       — Я убил кого-то? — дрожащим голосом спрашивает Феликс.       — Ты о чём? — Хёнджин перехватывает его руки, рассматривая вновь открывшиеся ранки от падения. — Ты что-то вспомнил?       — Да, — безжизненно отвечает Феликс. — Дождь, асфальт, бег. Много крови. Мне страшно, я куда-то убегаю. Я что, правда кого-то убил? — всхлипывает он.       Хёнджин замирает, делает судорожный, слишком глубокий вдох и качает головой.       — Чонин сказал, что меня держит чувство вины, — продолжает Феликс. — Я не знаю, за что. Я помнил только темноту, а потом попал в этот город. Это тюрьма, правда?       — Нет, Феликс… — Хёнджин обнимает его и прижимает к себе, но Феликс сопротивляется. — Это не так, послушай…       — Я сложил всего несколько образов, — угрюмо настаивает Феликс. — И этого стало достаточно, чтобы понять. Не может быть иначе.       Они так и стоят на мостовой. Хёнджин обнимает Феликса и поглаживает его по спине. Феликс плачет, пытаясь смириться со своей новой реальностью. Даже если это не тюрьма, это — чистилище. Место, где такие, как он, должны искупить свою вину.       — Чан не нашёл свою лампу, потому что не потерял самое ценное, — внезапно говорит Феликс. — Чонин обмолвился, хоть и просил не рассказывать о другом, не важно. Мне теперь всё равно. Моя жизнь кончена, но я могу спасти вас. Думаю, Чан не потерял тебя. Это его испытание.       — Я не… — начинает Хёнджин, но Феликс перебивает его.       — Он держится за тебя, — полушёпотом выдыхает Феликс. — Ты даёшь ему тепло. Вы нуждаетесь друг в друге. Поэтому вы здесь. Поэтому вы не можете уйти.       — А мы? — Хёнджин смотрит на него в упор. — Мы с тобой можем уйти? Вместе.       Феликс не отвечает. Вместо этого отталкивает Хёнджина, мнётся несколько секунд, а потом бросается на него. Хватает за ворот свитера, притягивает к себе и целует. Получается слишком грубо и зло. Феликс не знает, зачем делает это. Чтобы что-то доказать? Чтобы почувствовать себя живым? Чтобы забыть? Или вспомнить? Или чтобы спасти хотя бы одного из них?       Губы Хёнджина горячие, с солёным привкусом слёз. Или крови. А может, это просто отчаяние. Хёнджин отвечает на поцелуй. Сначала неуверенно, будто не верит или боится, что это очередная иллюзия. Потом всё сильнее и глубже. Его руки ложатся на спину Феликса, пальцы впиваются в ткань куртки. Он прижимает его к себе, и Феликс чувствует, как колотится его сердце, заставляя вибрировать два тела сразу.       Но Хёнджин останавливается. Отстраняется, тяжело дыша, и прижимается своим лбом ко лбу Феликса. Закрывает глаза. Гладит большим пальцем его щёку, стирая слёзы, так благоговейно, будто боится разбить.       — Прости, — шепчет Хёнджин. — Я не могу. Это… неправильно.              Феликс боится открывать глаза. Чувствует пальцы на своей щеке, но сейчас они не холодные. Подушечки пальцев, касающихся его, — тёплые и шершавые, с не отмывшейся краской, въевшейся под ногти, и испачканные в чьей-то крови. Кто-то гладит его по лицу и зовёт на помощь. Плачущий голос срывается, умоляя вызвать скорую.              — Не закрывай глаза, слышишь? Не закрывай. Всё будет хорошо! Ты слышишь меня? Пожалуйста…       В грудь болезненно врезается холодный воздух. Феликс чуть отстраняется, распахивает глаза и смотрит перед собой. Хёнджин всё ещё стоит рядом, его ладонь всё ещё на его щеке, но уже, как и обычно, холодная и бледная. В глазах Хёнджина искрится смесь эмоций — от неподдельного ужаса до едва тлеющей надежды где-то в глубине.       — Я вспомнил… — шепчет Феликс. — Вспомнил твои руки. Ты держал меня и звал на помощь. Ты плакал.       — Что ещё? — Хёнджин обхватывает его плечи. — Что ещё ты помнишь?       — Пока ничего. — Феликс накрывает его руку своей. — Но я вспомню. Обещаю.