Сердце ночи

Это случилось в марте. Весна пробивалась сквозь лондонский туман робкими зелёными ростками, но в лаборатории Отдела Тайн не было ни солнца, ни надежды — только холодный свет диагностических чар и пульсация «Сердца Ночи». Медальон за последние недели стал неспокойным. Он гудел по ночам, даже когда на него накладывали стазис. Драко говорил, что метка чешется постоянно. — Он зовёт, — сказал он однажды, глядя на артефакт. — Чувствуешь? — Я чувствую только опасность, — ответила Гермиона. — Может, не будем сегодня открывать? — Будем. — Он взял её за руку. — Мы справимся. Вместе. Тео стоял в углу, готовый к подстраховке. Он восстановил маховик времени — маленький, на случай, если что-то пойдёт не так. Его лицо было спокойным, но в глазах затаилась тревога. — Я готов, — сказал он. — Если портал начнёт схлопываться, я наложу стазис. У вас будет три минуты. Гермиона кивнула. Драко закатал рукав. Метка пульсировала тёмно-серым, почти чёрным. — На счёт три, — сказала Гермиона, поднося ритуальный нож. — Раз... два... три. Она сделала надрез. Кровь капнула на медальон. Портал открылся не плавно — он взорвался. Из медальона вырвался вихрь чёрной магии, закручиваясь в воронку. Символы на стенах лаборатории загорелись алым. Тео выставил щит, но воронка была сильнее. — Драко! — крикнула Гермиона, чувствуя, как магия тянет её внутрь. Но тянуло не её. Драко сделал шаг вперёд. Не добровольно — его ноги двигались сами, словно невидимые канаты тащили его к порталу. — Драко! — Гермиона схватила его за руку, пытаясь удержать. — Держись за меня! — Не могу, — его голос был спокоен — пугающе спокоен. — Оно сильнее. Она вцепилась в него обеими руками, но её сантиметр за сантиметром сдвигали к краю воронки. Тео подбежал, наложил захват, но магия медальона отбросила его к стене. — Гермиона, отпусти! — крикнул Драко. — Ты тоже упадёшь! — Нет! — заорала она. — Я не отпущу! Он посмотрел на неё — и в его глазах не было страха. Только любовь. Та самая, которую он прятал годами. И благодарность. — Тео, — сказал Драко тихо, но отчётливо. — Держи её. Тео, оглушённый, но живой, поднялся. Он понял. Он обхватил Гермиону за талию, пытаясь оторвать её от Драко. — Нет! Пусти! — она билась, царапалась, кричала. — Драко! — Я люблю тебя, — сказал он, и его пальцы разжались. Портал засосал его — мгновенно, беззвучно. Чёрная воронка схлопнулась, и медальон упал на стол, тихий, тёмный, мёртвый. Гермиона упала на колени. Её крик разнёсся по коридорам Отдела Тайн — дикий, животный, полный такой боли, что у Тео подкосились ноги. — Нет... нет... нет! — Она била кулаками по каменному полу, сдирая кожу. — Драко! Вернись! Тео опустился рядом, обнял её, прижимая к себе. Она вырывалась, царапалась, кричала, пока не сорвала голос. А потом затихла — и заплакала. Тихо, безнадёжно, уткнувшись лицом в его плечо. — Он ушёл, — прошептала она. — Он ушёл из-за меня. — Нет, — Тео гладил её по волосам. — Он ушёл, спасая тебя. Это его выбор. — Я должна была пойти с ним. — Он не позволил. — Я должна была... — она не договорила. Слёзы душили её.

***

Дни превратились в серую массу. Гермиона не спала, не ела, не выходила из лаборатории. Она сидела перед медальоном часами, перебирая заклинания, пытаясь открыть портал снова. Но артефакт молчал. Кровь Драко, которую она использовала, засохла, и без нового источника тёмной магии медальон оставался глух. — Нам нужен другой Пожиратель, — сказала она Тео через неделю. — С живой меткой. Кто-то, кто связан с этой магией. Тео побледнел. — Ты хочешь привлечь к работе бывшего Пожирателя? — Я хочу спасти Драко. — Её глаза горели лихорадочным огнём. — Мне всё равно, чего это будет стоить. — Даже если ты найдёшь такого человека, Гермиона... он может не согласиться. Или портал заберёт его, а не откроется. — Тогда я найду другого. И ещё одного. Пока не получится. Тео смотрел на неё и видел — она не шутит. Она готова была перевернуть весь мир, выпустить всех узников Азкабана, только бы вернуть Драко. — Ты сойдёшь с ума, — сказал он тихо. — Уже сошла, — ответила она, возвращаясь к пергаментам.

***

Следующие четыре месяца были адом. Гермиона писала запросы в Министерство, требовала доступ к заключённым Пожирателям, изучала тёмную магию на грани запретного. Она почти не спала — когда сон всё же наваливался, ей снился Драко. Его глаза в тот последний момент. Его голос: «Я люблю тебя». Она просыпалась с криком, в мокрой от слёз подушке, и снова шла в лабораторию. Тео приходил каждый день. Приносил еду, которую она не ела. Уговаривал поспать, от чего она отмахивалась. Сидел рядом, когда она плакала — а она плакала часто, пряча лицо в ладонях. — Он жив, — повторяла она. — Я чувствую. Кулон... — она касалась сапфира на груди. — Он тёплый. Значит, он жив. — Если он жив, он найдёт способ вернуться, — мягко говорил Тео. — Он сильный. — Он сильный, но он один. В темноте. Без магии. — Она поднимала на него заплаканные глаза. — Ты не понимаешь. Там нет еды, нет воды, нет воздуха. Пространство, которое мы видели — пустая комната. Он умрёт от голода. Или сойдёт с ума. Тео не знал, что ответить. Он просто обнимал её, пока её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

***

Гермиона добилась встречи с Кингсли Бруствером. Она пришла в его кабинет с папкой, полной расчётов, схем, юридических обоснований. — Я прошу разрешения на временное освобождение одного заключённого из Азкабана, — сказала она без предисловий. — Антонин Долохов. У него есть метка. Его кровь может открыть портал. Кингсли смотрел на неё долго, тяжело. — Мисс Грейнджер, вы просите выпустить серийного убийцу, чтобы провести магический эксперимент. — Это не эксперимент. Это спасение человека. — Драко Малфой мёртв. — Он не мёртв! — она ударила кулаком по столу. — Кулон защищает его. Я знаю, он жив! — Вы не знаете. Вы верите. А вера — не доказательство. — Тогда дайте мне доказать! — Она встала. — Позвольте мне взять Долохова под мою ответственность. Я сама буду его сторожить. Если что-то пойдёт не так — я уйду из Министерства. Я откажусь от всех наград. Я сяду в Азкабан вместо него. — Вы говорите как безумная. — Я любящая женщина, министр. Разница есть. Кингсли вздохнул. Он знал Гермиону много лет — умную, рациональную, несгибаемую. Такой он её не видел никогда. Сломленной, отчаявшейся, готовой на всё. — Ответ — нет, — сказал он. — Я не могу выпустить Пожирателя. Это против всех законов. — Тогда измените законы! — Я не король, мисс Грейнджер. У меня есть совет, есть избиратели, есть история, которая не простит мне воскрешения террористов. Она стояла перед ним, сжимая папку так, что побелели костяшки. — Вы обрекаете его на смерть, — прошептала она. — Я защищаю мир от угрозы, которую не понимаю, — ответил Кингсли. — Медальон опасен. Вы сами говорили, что внутри может быть крестраж или ловушка. Открывать его снова — безрассудство. — Безрассудство — это когда есть выбор. У меня выбора нет. Она развернулась и пошла к двери. — Мисс Грейнджер, — окликнул её министр. — Я отстраняю вас от работы над артефактом. Медальон будет передан в отдел особого хранения. Вам запрещено приближаться к нему. Она замерла на пороге. — Вы не можете. — Могу. — Его голос был твёрдым, но в глазах стояла боль. — Я делаю это ради вас. Вы себя убиваете. Посмотрите на себя — вы тень себя прежней. Драко не хотел бы этого. — Вы не знаете, чего бы он хотел. — Знаю. Он хотел, чтобы вы жили. — Кингсли встал. — Идите домой, Гермиона. Отдохните. Придите в себя. А когда будете готовы — возвращайтесь. Но не как одержимая. Как учёный. Она не ответила. Она вышла, и дверь за ней закрылась с глухим стуком — как крышка гроба.

***

Два месяца она почти не выходила из дома. Квартира на Косом переулке погрузилась в полумрак. Гермиона задернула шторы, выключила камин, перестала отвечать на совы. Она лежала на кровати, сжимая в руках кулон Драко, и смотрела в потолок. Слёзы приходили волнами. Иногда она плакала часами, иногда дни проходили в сухом оцепенении, когда глаза были пусты, а внутри — чернота. Она не ела, не мылась, не расчёсывала волосы. Она просто ждала — хотя сама не знала чего. Тео навещал её каждый день. Он приносил еду, заставлял её пить воду, мыл посуду, которая копилась неделями. Он не говорил «возьми себя в руки» и не читал нотаций. Он просто сидел рядом, молчаливый, терпеливый, как скала. — Ты не виновата, — сказал он однажды. — Виновата, — ответила она. — Я открыла портал. Я не удержала его. Я позволила ему уйти. — Он сам выбрал. Он хотел спасти тебя. — А я хотела быть с ним. Даже там. Даже в темноте. Тео взял её за руку. Её пальцы были холодными, худыми. — Ты не можешь винить себя за то, что осталась жива. — Могу. И виню. Каждую секунду.

***

В конце второго месяца пришёл Кингсли. Он появился в её квартире без приглашения, с бутылкой эльфийского вина и тяжелым взглядом. — Вы выглядите ужасно, — сказал он, садясь напротив. — Вы выглядите как министр, который отнял у меня всё, — ответила она. — Я отнял у вас опасный артефакт. А вы сами отняли у себя всё остальное. Он налил вино в два бокала. Она не притронулась. — Мы исследовали медальон, — продолжил Кингсли. — Специалисты из Франции и Германии. Они пришли к выводу... — он запнулся, — что пространство внутри нестабильно. Оно пульсирует, но не открывается. Даже с кровью других Пожирателей. Мы пробовали. Гермиона подняла голову. В её глазах мелькнула искра — первая за два месяца. — Вы пробовали? — Да. С разрешёнными образцами крови из архивов. Ничего. Медальон заблокирован. — Кингсли помолчал. — Мы думаем, он настроен на конкретного человека. На Драко. И теперь, когда Драко внутри... портал закрыт навсегда. — Нет. — Она покачала головой. — Нет, это не так. — Специалисты уверены. — Специалисты ничего не знают! — она вскочила. — Я работала с этим артефактом больше года! Я знаю его лучше, чем кто-либо! Если портал закрыт, значит, его можно открыть! — Гермиона, — Кингсли встал и положил руки ей на плечи, — Драко Малфой мёртв. Пространство внутри медальона — это ловушка. Там нет воздуха, нет еды. Даже если он выжил в первый день... прошло полгода. Она отшатнулась, как от удара. — Не смейте этого говорить. — Я говорю правду. Которую вы отказываетесь принять. — Его голос смягчился. — Я знаю, что такое потеря. Я потерял друзей на войне. Я знаю, как больно. Но вы не можете провести остаток жизни в этой квартире, оплакивая человека, которого уже не вернуть. — Вы не знаете, — прошептала она. — Вы не знаете, как я его люблю. — Знаю, — тихо сказал Кингсли. — Потому что я видел, как вы смотрели на него. И как он смотрел на вас. Это была великая любовь. Но великая любовь не требует, чтобы вы умирали вместе с ней. Он ушёл, оставив вино на столе. Гермиона опустилась на пол и заплакала. Впервые за долгое время — не в тихую, истеричную, а в голос, как ребёнок. Она плакала о Драко, о себе, о том, что никогда больше не увидит его серых глаз, не услышит его голоса, не почувствует его рук на своей талии. Она плакала, пока не заболело сердце — физически, остро, так, что она схватилась за грудь. Кулон обжёг пальцы холодом. — Драко, — прошептала она. — Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя. Ответа не было. Только тишина, такая густая, что её можно было резать ножом.

***

Тео пришёл вечером. Он застал её на полу, в луже собственных слёз, с пустыми глазами. — Гермиона, — он опустился рядом. — Что случилось? — Я не могу больше, — сказала она. Её голос был ровным, мёртвым. — Я не могу просыпаться и понимать, что его нет. Я не могу смотреть на кулон и чувствовать, что он остывает. Я не могу жить с этой болью. — Тебе нужно время... — У меня было полгода. — Она подняла на него глаза — красные, опухшие, безжизненные. — Становится только хуже. Каждый день я люблю его сильнее. И каждый день понимаю, что никогда его не увижу. Тео молчал. Он не знал, что сказать. — Тео, — она взяла его за руку. — Ты можешь сделать то, о чём я попрошу? — Всё что угодно. — Сотри мне память. Он замер. — Что? — Ты слышал. — Её голос дрожал, но в нём была решимость. — *обливиэт*. Или *Легилименс* с последующей модификацией. Я не знаю. Но ты можешь. Ты хрономаг, ты работал с памятью. Сотри его. Сотри Драко. Сотри все наши разговоры, поцелуи, ночи. Сотри боль. — Гермиона, я не могу... — он отшатнулся. — Это неправильно. — Я прошу. — Она сжала его пальцы. — Я умоляю. Я не могу больше жить с этой любовью. Она убивает меня. Каждую секунду. Я не хочу забыть его навсегда — я хочу забыть, чтобы выжить. Тео смотрел на неё. На женщину, которая была сильнее всех, кого он знал. Которая прошла войну, предательство, одиночество. И которая сейчас стояла на коленях перед ним, разбитая, просящая о милосердии. — Ты уверена? — спросил он тихо. — Уверена. — Ты не вспомнишь никогда. Я не смогу вернуть воспоминания, если ты передумаешь. — Знаю. — Ты забудешь не только боль. Ты забудешь счастье. Его улыбку. Его голос. То, как он смотрел на тебя. — Лучше забыть счастье, чем умереть от тоски по нему, — прошептала она. Тео закрыл глаза. Его рука дрожала. — Ты просишь меня убить часть тебя. — Я прошу тебя спасти остальное. Долгое молчание. Потом он кивнул. — Ложись, — сказал он. — На диван. Это займёт несколько минут. Гермиона легла, сложив руки на груди. Кулон с сапфиром блеснул в тусклом свете. — Подожди, — сказала она. — Дай мне минуту. Она закрыла глаза и мысленно попрощалась. С Драко. С его прикосновениями. С его голосом, который говорил «я люблю тебя». С дождём, под которым они целовались. С кухонным столом, на котором он её любил. С балконом, где он шептал непристойности на ухо. — Я никогда тебя не оставлю, — сказал он тогда. — Даже если меня не станет. — Ты будешь жить во мне, — ответила она сейчас шёпотом. — Прости, что я тебя отпускаю. Она сняла кулон и положила на стол. — Начинай, — сказала она Тео. Он поднял палочку. Его глаза были полны слёз. — Прости меня, Гермиона. — Не за что прощать. Ты делаешь то, о чём я прошу. — *обливиэт*, — прошептал он. Серебряный свет окутал её голову. Она почувствовала, как что-то важное, тяжёлое, горячее начинает таять, утекать сквозь пальцы. Воспоминания. Один за другим. Драко в лаборатории, склонённый над чертежами. Его усмешка. Его руки на её талии. Дождь. Поцелуй на улице. «Я люблю тебя». Всё исчезало. Как песок сквозь пальцы. Гермиона закрыла глаза. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в темноту — его лицо. Не в момент ухода в портал, а раньше. Счастливое. Улыбающееся. Он смотрел на неё и говорил: «Ты моя кудрявая бестия». А потом — пустота. Она заснула. Кулон на столе потускнел. Сапфир перестал мерцать. Тео опустился на колени рядом с диваном и заплакал — тихо, как не плакал даже после смерти отца. Потому что только что он стёр из мира самую красивую историю, которую когда-либо знал.