Остров

      Чонгук стоит у окна, опираясь плечом о холодную стену, и машинально придерживает стойку с капельницей, чтобы та не звякала лишний раз. Колёсики всё равно тихо поскрипывают, когда он чуть сдвигается, и этот звук уже начинает раздражать.       За стеклом обычный день. Люди куда-то идут, машины медленно тянутся по дороге, кто-то смеётся у входа, прикрываясь от ветра. Мир не остановился. Даже не притормозил, когда он сам впитывает в себя все это словно в первый раз.       Чонгук смотрит на эту картину долго, но почти ничего не видит.       Сначала он считал дни неосознанно — по смене света за окном, по визитам врачей, по тому, как мама приносит еду, проводит время с ним, а затем снова уходит. Потом начал считать специально, потому что иначе время расползалось, теряло форму.       Седьмой день, как он очнулся. И за все эти дни — ничего.       Он осторожно спрашивал у мамы, у врачей, даже у Чимина, будто между делом, а потом уже прямо. Ответы всегда одинаковые, только фразы немного отличаются.       Не знаю.       Не видел.       С ним всё нормально, наверное.       Это «наверное» больше всего бесит.       Чонгук крепче сжимает холодную металлическую стойку, и та чуть скрипит под пальцами. Он даже не замечает, что делает это слишком сильно, пока в руке не начинает пульсировать тупая боль.       Тэхён же не мог просто так исчезнуть. Чонгук упрямо гоняет эту мысль в голове, потому что если он допускает обратное, становится слишком больно внутри и пусто. Чон закрывает глаза на пару секунд, упирается лбом в стекло. Оно прохладное, чуть запотевает от его дыхания.       В памяти часто всплывает один момент. Обрывками, как и всё остальное, но этот — почему-то держится крепче.       Сорванный голос Тэхёна, слишком близко, слишком горячо. Он что-то говорил, и именно эти слова тогда казались самыми важными. Это было чем-то, что надо было запомнить, за что можно было зацепиться.       Чонгук хмурится, пытаясь вытянуть это из памяти, как нитку из узла.       Он ведь слышал, да?       Слышал.       …или нет?       От этого горького сомнения всё неприятно сжимается внутри. Чонгук открывает глаза, смотрит на своё всё ещё бледное, смутное отражение в стекле с синяками под глазами — и не узнаёт в нём себя.       А если это было не по-настоящему?       Если это просто ещё один кусок бреда, как те змеи, как вода, как этот проклятый вепрь? Как мертвые Чимин и Юнги… В кошмаре всё ощущалось таким же реальным. Тогда он тоже был уверен, что это происходит на самом деле.       Чонгук медленно проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя это ощущение. Он смотрит на забинтованную ладонь, которую, оказывается, разрезали, чтобы убрать оттуда весь гной, а затем зашивали. Вот это — настоящее. Это то, из-за чего он чуть не умер, а Тэхён… Тэхён был рядом с ним, всегда грел, и его объятия помогали ему продержаться дольше. А остальное? Чонгук совсем запутался.       Он точно помнит, как Тэхён держал его в руках. Помнит тепло, которое не перепутаешь ни с чем. Помнит, как цеплялся за него, потому что иначе было невозможно.       Но вот слова… Слова расплываются.       Чонгук помнит, что хотел их удержать и вроде даже повторял про себя, чтобы не забыть.       А вдруг он сам это придумал? Чтобы не было так страшно. Чтобы было за что держаться, пока сознание уплывает.       Чонгук тихо выдыхает, опуская голову. Эта мысль неприятно скребёт изнутри, как наждачка. Он не хочет в неё верить, но она слишком логичная, чтобы просто отмахнуться.       Если Тэхён правда это сказал — тогда почему его до сих пор нет? Почему никто ничего не знает? Почему даже Чимин, который обычно везде лезет и вообще — в каждой бочке затычка, только пожимает плечами и уходит от ответа? Хотя, Чимин уже давно сказал — разбирайся со своим мужиком сам, потому что тема Тэхёна его уже доконала...       Чонгук сжимает зубы, глядя на улицу. Его хён бы пришёл. Даже если бы был ранен, или было тяжело. Он бы всё равно пришёл, хотя бы дал знать о себе хоть как-то.       Тэхён не из тех, кто пропал бы без следа…       …если только сам не захотел.       Осознание мгновенно обрывает дыхание. Чонгук резко отстраняется от стекла, будто его обожгло.       Нет.       Упрямо и зло качает головой, как будто может физически вытолкнуть это из себя. Чонгук закрывает глаза, делает медленный вдох, потом ещё один. Воздух проходит тяжело, но он заставляет себя выровнять дыхание. Тэхён обещал остаться. Обещал. ... Или нет?

***

      Дверь открывается с тихим, протяжным скрипом — таким, который обычно не замечаешь, но сейчас Чонгук слышит его отчётливо.       Но он даже не поворачивается, потому что уже привык: обычно это медсёстры, врачи, мама. Но в этот раз шаги — другие. Не быстрые, как у Чимина, не деловые, как у докторов. Неспешные, тихие, словно человек не хочет, чтобы его услышали. Или, наоборот, боится, что его здесь не ждут.       Сердце Чонгука резко срывается с обычного ритма. Он медленно поворачивает голову и в ту же секунду его бросает в жар, хотя в палате прохладно.       Тэхён растерянно замирает у кровати, в такой же больничной пижаме, как у него, чуть великоватой, с закатанными рукавами. Бледный, исхудавший, под глазами тёмные тени. Волосы спутаны, торчат в разные стороны, и он не пытается их убрать.       Смотрит на Чонгука так, будто сам не верит, что это реальность. Что тот здесь и жив.       Чонгук жадно смотрит на него в ответ, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается. Боится моргнуть, чтобы Тэхён не исчез в этом больничном свете, как тогда, на острове, когда он проваливался в темноту под шум вертолёта.       — …ты… — вырывается у него хрипло. И он даже не знает, что хотел сказать, просто пытается удержать этот звук, пока голос не сел окончательно.       Тэхён тут же выдыхает и бросается к нему, стирая проклятое расстояние между ними. И вот он уже обнимает Чонгука, одной рукой придерживая капельницу, чтобы не задеть, второй прижимая Чонгука к себе с такой силой, что у того перехватывает дыхание.       Чонгук нерешительно застывает, как испуганная мышка в мышеловке. А потом внутри что-то щёлкает, и он чувствует, как в груди начинает тлеть уголек обиды.       — Где ты был?.. — выдыхает он, упираясь ладонью в чужую грудь, пробуя оттолкнуть — но не получается, да и не хочется по-настоящему. Тэхён нежно накрывает её своей рукой и прижимает к себе сильнее. — Ты… ты где был вообще?       Злость вспыхивает слишком быстро, обжигает, застилает чёрные глаза, и он не сдерживается. Губы дрожат, а лицо перед ним расплывается из-за поступивших слез.       — Семь дней, Тэхён, — голос ещё слаб, но он сам удивляется, как не ломается. — Семь. Ёбаных. Дней.       Он поднимает злой взгляд с остатками ожидания и бесконечных вопросов в нем, с этим упрямым блеском, который не получается спрятать, сколько ни старайся.       — Гуки...       — Ты вообще понимаешь, что я себе уже напридумывал? Что я, — он запинается, сжимает зубы, чувствует, как челюсть сводит. — Что я ждал тебя? И охуевал, почему тебя до сих пор нет? Что ты…       Пальцы Тэхёна на его спине сжимаются крепче. Ладонь медленно скользит по рёбрам — Чонгук чувствует каждое движение, каждое прикосновение через тонкую ткань больничной пижамы. Рука поднимается выше, по позвонкам, и оказывается в волосах. Тэхён не отрывает от него пристального взгляда, почти не моргает. Берёт пряди в кулак, не крепко, но ощутимо, так что Чонгук чувствует лёгкое натяжение кожи. Несильно сжимает и держит. И Чонгук сам не замечает, как его голова становится тяжелее, как он сам тянется навстречу этому жесту, вжимается затылком в чужую ладонь. Ему нравится. Не столько приятно — скорее правильно. Как будто это движение уже было в их жизни сотни раз, и они просто вспоминают его заново.       — Я знаю, — говорит тихо и спокойно, но Чонгук чувствует, как напрягаются его мышцы под рукой. Тэхён притягивает его к себе ближе и наклоняется, коротко касается губами виска. Потом опускается ниже, вскользь мажет по щеке и задерживается там, потираясь носом о гладкую кожу.       Чонгук вздрагивает, но не отворачивается. Только упирается лбом в его плечо, чтобы не смотреть в глаза.       — Не знаешь ты нихуя, — бормочет упрямо, упиваясь нежными прикосновениями.       Тэхён чуть отстраняется, чтобы посмотреть на него, но руку не убирает. Шарит взглядом по лицу, как будто заново впитывает в себя каждую черту, каждую морщинку у глаз, каждую царапину, которая ещё не зажила.       — Я знаю тебя. А ты тот ещё мастер раздуть из мухи слона, Чон~и.       — Да иди в жопу.       На лице Тэхёна медленно расползается самодовольная улыбка, от которой Чонгуку хочется закатить глаза или запустить в него подушкой, только чтобы не видеть эту ехидную рожу. Он усмехается и снова притягивает Чона к себе, целуя в макушку.       — Будешь дальше выделываться или все-таки поговорим, пока ты не начал буянить?       Чонгук исподлобья буравит его тяжёлым взглядом — пытается прожечь в нём дыру, хочет добраться до самых глубин и вытащить оттуда все ответы своими руками, не дожидаясь, пока Тэхён соизволит объяснить. Потом коротко кивает, будто делает одолжение. Тэхён на это только цокает и притягивает его к себе ближе.       — У меня херню какую-то нашли, инфекцию... Забыл, как называется, — начинает он медленно, и Чонгук затихает в его руках, внимательно слушая. — И поэтому не пускали никого. Мне тоже запретили выходить.       Он хмурится с привычным раздражением — только не на Чонгука, а на всё это больничное бессилие.       — Я пытался узнать… Спрашивал у медсестёр, у врачей. Никто ничего не говорил, только, что ты «стабильный», «под наблюдением», и всё…       Тэхён снова тянется к нему, касается лба губами, задерживается на секунду дольше, будто хочет запомнить тепло его кожи. Нормальное тепло, а не убивающий его жар. Чонгук вздрагивает от этого прикосновения.       — Потом у меня самого вдруг температура подскочила, — продолжает Тэхён, не отрывая от него взгляда. — Сказали, что подозрение на пневмонию.       Он усмехается коротко, без тени радости, явно возвращаясь в последние страшные дни, проведённые на острове:       — Не удивительно. Я же из воды почти не вылезал вместе с тобой.       Чонгук морщится, ему самому становится холодно от этих слов, будто он снова там на берегу, и ветер пробирает до костей.       Тэхён замечает сразу эту дрожь, и сжимает его запястье крепче. Он осторожно переворачивает ладонью вверх, разглядывает бинты.       — Болит? — спрашивает тихо, проводя подушечкой большого пальца по краю повязки.       — Терпимо, — выдыхает Чон, имея в виду не только руку.       Тэхён кивает, но всё равно сильнее сжимает, словно хочет передать ему своё тепло, свои силы, свою уверенность.       — Как только полегчало, я пошёл тебя искать, — продолжает Тэ. — Меня сначала не хотели выпускать, даже слушать не хотели, но я…       Он смотрит на Чонгука с усталой улыбкой.       — Я не очень-то послушный.       Чонгук фыркает, почти как раньше, почти как до всего этого кошмара, и сам от себя этого не ожидает.       — Да кому ты пиздишь, Тэхён-хён? Ты — и бунтарь? — усмехается он. — Ты даже парковался всегда только там, где разрешено, даже в два часа ночи, когда вокруг ни души. Если ты бунтарь — тогда я Чак Норрис, блять.       — Да завали свой рот, Чон~и…       Тэхён улыбается чуть шире, но тут же становится серьёзным. Поднимает руку, аккуратно убирает с его лица выбившуюся прядь. Задерживает пальцы на скуле, чуть нажимает.       — Эй, я бы не пропал, — говорит тихо, но твёрдо. — Я же обещал, Гуки.       И снова притягивает его к себе — мягче на этот раз. Чонгук упирается лбом в его плечо и закрывает глаза. Внутри всё ещё тлеют остатки злости и обиды, дурацкие мысли вяло роятся в голове, но больше не грызут его, как грызли все эти дни.       Чонгук надеется, что всё это когда-нибудь исчезнет — вся эта боль, эти страхи, эти обрывки воспоминаний, которые ночами не дают спать. Что всё растворится под натиском нежных прикосновений, под ласковым, сбивчивым, таким родным голосом Тэхёна, что у Чонгука перехватывает дыхание. Он пытается себя убедить — Тэхён здесь, рядом с ним, шепчет «не уйду», «не брошу больше никогда», называет его «мой маленький», и оставляет короткие, почти невесомые поцелуи везде, куда дотягивается.       Чонгуку нужно время, чтобы поверить до конца, что это не очередная ловушка памяти, не сон, который рассыплется в пыль, стоит сделать лишнее движение. Поэтому он льнет ближе, ластится у чужой шеи, вцепляясь в его руки так отчаянно, что больная ладонь тут же начинает противно ныть. Это немного отрезвляет. Он затихает на плече Тэхёна, слушает его дыхание, чувствует, как поднимается и опускается чужая грудь, и только потом медленно выдыхает.       — Я… — Чонгук отводит взгляд в сторону, где за окном медленно плывут облака. Сглатывает и проводит языком по пересохшим губам. — Я уже думал, что всё это мне приглючилось.       Тэхён чуть отстраняется, чтобы видеть его лицо, но руки не убирает. Одной всё ещё держит за затылок, кончиками пальцев перебирает волосы. Вторая медленно скользит по скуле, стирает всю невидимую боль, оставшуюся там после всех этих дней.       — Что именно? — спрашивает тихо.       Чонгук морщится от того, что сам злится на себя за эту слабость, за то, что всё ещё не может отпустить, не может просто поверить и успокоиться. В конце концов, Тэхён уже бросал его раньше, уходил, а на острове они были вынуждены жить рядом. Быть вместе, чтобы выжить.       — Ты… — он запинается, смотрит на ключицы Тэхёна, лишь бы не в глаза. — То, что ты тогда говорил... Там, на берегу. Перед тем, как…       Он не договаривает, да и не нужно: он надеется, что Тэ помнит, что было до того момента, как вертолёт закрыл собой небо. Чонгук сглатывает, чуть сильнее сжимает пальцы на чужой пижаме.       — Я пытался запомнить и держался за это, как идиот. Помню, что твой голос меня вытаскивал из тех пиздецовых кошмаров, но…       Он коротко усмехается и запрокидывает голову, упираясь затылком в чужую ладонь, чтобы видеть лицо Тэхёна целиком — его отросшая чёлка падает на глаза, но он не убирает, только щурится сквозь пряди.       — Потом уже проснулся здесь. И нихрена не помню. И я... не понимаю, было это или нет. Может, мне просто показалось в лихорадке… Я ведь пиздец, как сильно бредил.       — Да, это было стрёмно…       — И мне почему-то… — кивнув, продолжает Чонгук, не опуская взгляда. В глазах у него ещё влажно и он часто моргает, чтобы удержать в себе слезы. — Мне важно это вспомнить. Знать. Очень, блять, важно. Потому что если я не помню, думаю, что это вообще не случалось. И поэтому сейчас я не могу во всё это поверить…       Тэхён смотрит на него внимательно, пристально, но не так, как смотрели врачи или мама. Без жалости или осторожности. Он словно проверяет, где именно у Чонгука сейчас болит, под каким ребром, в каком завитке памяти, и прикидывает, как до туда добраться, чтобы не сделать ещё больнее. Чтобы аккуратно вырвать то, что успело прорасти там за эти годы ядовитыми, колючими ростками. А на их место посадить что-то другое. Тёплое, живое, с чистыми корнями. То, что будет цвести не колючками, а чем-то мягким и красивым — может быть, полевыми цветами. Или может быть, чем-то, что пахнет домом и утренним солнцем, которое не слепит и не сжигает, а греет по-утреннему, как раз когда ты только проснулся и ещё не хочешь вставать, нежась в объятиях любимого человека. Чем-то, что не надо выпалывать с мясом и что можно растить просто так, без войны и боли.       — Это не было твоим бредом, Гуки, — говорит Тэхён тихо, и это слово опускается под рёбра и оседает там теплом. — Всё, что ты помнишь — правда.       Он мягко целует в лоб — так, будто хочет запечатать этим движением все тревоги, что гнездятся у Чонгука под черепом. Потом чуть ниже, у края брови, где обычно проступает усталость. Проводит губами по виску, задерживается на секунду, и снова двигается, к скуле, уже не целуя, а просто касаясь, скользит кожей по коже, не торопясь.       — И то, что не помнишь — тоже.       Дыхание Чонгука сбивается, и он даже не пытается его выровнять, просто жмурится и чувствует, как чужие губы двигаются по его лицу, оставляя на нём невидимые следы.       — Ты сказал… — шепчет он, боясь спугнуть этот момент. — Повтори это.       Тэхён касается его губ — первый раз коротко и будто проверяя, можно ли и не оттолкнут ли его. Второй раз уже увереннее, и Чонгук чувствует, как внутри всё переворачивается. Он не двигается, только чуть приоткрывает глаза, смотрит на хёна с каким-то ошеломлённым, почти потерянным выражением. И тогда Тэхён целует снова — уже по-другому. Настойчивее, глубже, впивается в его губы и хочет пробить эту тонкую преграду, растоптать остатки страха и недоверия. Сжимает пальцы на чужой шее, прижимается ближе, ещё ближе — чтобы дышать одним воздухом, чтобы не осталось ни зазора, ни сомнения. Чонгук чувствует каждую трещинку на его губах, каждый сбитый выдох. Он тянется навстречу, раскрывает рот, ловит губами чужое дыхание, выплескивая наружу всё отчаяние последних дней.       Тэхён рукой скользит по его спине, давит между лопаток, прижимается бёдрами так, что Чонгук прогибается, упираясь затылком в окно, и тихо стонет. Вцепляется в его плечи, не отпускает, тянет ближе, ещё ближе, пока между ними не остаётся ни воздуха, ни расстояния, ни мыслей.       Они целуются так, будто хотят передать друг другу всё, что не смогли или не успели сказать словами. Тэхён стонет ему в губы, и этот звук проходится по позвоночнику горячей волной.       — Я сказал, — отрываясь, шепчет Тэхён и прикрывает глаза. — Что ты не имеешь права сдаваться. Не после того, как мы снова нашли друг друга.       Чонгук жалобно всхлипывает, как будто его ударили под дых, и снова тянется вперёд. Целует жадно и неаккуратно, хочет, чтобы эти слова осели у него на губах, на языке, и остались там навечно, чтобы он мог их чувствовать каждый раз, когда будет дышать.       Тэхён отвечает так же пылко, и когда руки Чонгука забираются под подол больничной рубашки, отрывается от его губ. Пальцами сжимает его лицо, ловит растерянный мутный взгляд.       — Я сказал, — прерывисто выдыхает Тэхён, — что хочу быть с тобой каждую минуту этой ебаной жизни. Даже когда ты меня невыносимо блять бесишь или смотришь волком, — вжимается лбом в его лоб, дышит тяжело и часто. — Я сказал, что никуда от тебя не денусь. Никогда больше, Чонгук.       Внутри всё рвётся на части, но не больно, а освобождающе. Как будто Чонгук долго стоял на краю, сжимая в руках тяжёлые камни, а теперь просто разжал пальцы. Один за другим они срываются в пропасть, летят вниз, не задевая ничего, только тяжело ухают где-то в пустоте. Забирают с собой всю боль, отчаяние, это дурацкое недоверие, которое он носил в себе столько лет. Ночные кошмары, в которых он всё ещё тонет, и страх, что Тэхён однажды снова исчезнет. Чонгук не хочет больше это держать. Он устал сжиматься, устал бояться, устал каждое утро проверять, не сон ли это. Он хочет просто дышать рядом с ним без тяжести в груди.       — Я сказал, — тихо продолжает Тэхён, когда младший поднимает на него блестящий взгляд. — Что люблю тебя, Чон~и.       Чонгук громко стонет и виснет у него на шее, закрывает глаза. Сильно жмурится, хочет удержать всё, что рвётся наружу. Но не получается. Грудь сжимает резко и до боли, дыхание ломается, и тихие слёзы приходят не спросив. Они текут по щекам, собираются на губах, смешиваются с привкусом их поцелуя.       — Повтори.       — Я тебя люблю.       — Еще раз, скажи еще!       — Чон Чонгук, я люблю тебя.       Чонгук выклянчит ещё тысячу признаний, потому что слышать их каждый раз — волнительно и приятно, как в первый. Он глубоко вздыхает, успокаивается и медленно проводит ладонью по спине Тэхёна, чувствуя, как чужие мышцы постепенно расслабляются под его рукой. Хён закрывает глаза и слабо улыбается, прижимается щекой к его макушке, но этого хватает, чтобы Чонгук почувствовал эту улыбку кожей.       — Теперь всё хорошо? — спрашивает Тэхён чуть слышно.       — Да, но… — Чонгук замолкает и мнётся, не зная, как сказать. — Не знаю, в курсе ты или нет, но сестра меня теперь ненавидит. И тебя, кстати, тоже.       Тэхён лишь коротко кивает, не открывая глаз, и что-то мычит в ответ, соглашаясь.       — Ну, она имеет на это право, — говорит он тихо. — Думаю, ей нужно время. И можно попробовать поговорить с ней ещё раз.       — Да. И это ты возьмёшь на себя, — Чонгук тычет его в грудь пальцем, упрямо вздёргивает подбородок.       — Почему это я?       — Потому что кто ебёт, тот и берёт на себя такую ответственность, — выпаливает Чонгук с вызовом, и даже не краснеет, хотя обычно бы залился краской до самых ушей.       Тэхён тихо смеётся, глядя в эти упрямые глаза. От этого уверенного тона, от того, что его Чон~и наконец пришёл в себя и снова думает только об одном — о них, о том, как защитить то, что они выстрадали. Ну и о близости, конечно, тоже. Тэхён, улыбаясь, гладит его по затылку, перебирает спутанные пряди, не торопясь.       — Я только за, детка, — говорит он мягко. — Больше никто не встанет между нами. Никто и никогда, обещаю. Я всё улажу.       Чонгук жмурится и кивает. Ему не нужно больше слов — он и так знает, что Тэхён не врёт. Ныряет обратно в тепло и прижимается ближе.       — И все-таки я рад, — выдыхает он в шею хёна, прячет лицо у него под ухом и мнёт пальцами чужую больничную пижаму, — что из всех возможных людей, которые были на лайнере, я оказался на острове с тобой, Ким Тэхён.