Остров

      Чонгук летит вниз, сквозь холодный, рваный ветер, и в ушах шумит так, что закладывает. Под ним тёмная вода, слишком близко, слишком быстро. Он даже не успевает вдохнуть, когда врезается в неё, и мир тут же захлопывается, превращаясь в вязкую, тяжёлую тьму.       Вода обнимает его со всех сторон, тянет вниз, и в этом давлении вдруг появляется движение. Что-то скользкое касается ноги, обвивается вокруг щиколотки, потом выше, выше. Чонгук пытается вырваться, но чем больше он двигается, тем плотнее его стягивает. Тонкие холодные тела скользят по коже. Он открывает рот, чтобы закричать, но внутрь снова заливается вода, и вместо звука выходит только беспомощный хрип.       В следующий момент всё меняется.       Песок уходит из-под ног, дыхание сбивается, в груди жжёт, как будто лёгкие разрываются изнутри. Сзади тяжёлый топот, низкое рычание, и когда Чонгук оглядывается, видит вепря. Огромного, грязного, с пеной у пасти. Он несётся прямо на него, не останавливаясь, и Чонгук знает — если тот догонит, то просто разорвёт.       Он ускоряется, но ноги будто чужие, тяжёлые, вязнут в грязи. И вдруг земля под ногами меняется — становится мягкой и липкой. Чонгук опускает взгляд и замирает на долю секунды.       Кролики.       Их слишком много. Они лежат сплошной кучей. Все мёртвые, с вывернутыми шеями, с застывшими стеклянными глазами. Но стоит ему сделать шаг, как один из них вздрагивает. Потом ещё один. Они поднимаются, неловко, ломано, и поворачивают головы в его сторону.       Чонгук пятится, но поздно — они уже движутся. Прыгают, хватаются, их цепкие лапы тянутся к нему, и он не понимает, как от них оторваться. Всё вокруг снова плывёт, перемешивается, и в этом хаосе вдруг простреливает боль.       Она вырывает его из этого кошмара так резко, что Чонгук дёргается всем телом. Где-то рядом раздаётся высокий, ритмичный писк, и этот звук словно врезается в голову, не даёт снова провалиться во тьму.       Он медленно открывает глаза. Вокруг темнота, но не как в бреду — чужая и неестественная. Здесь она живая, с тенями, с каким-то тусклым светом, который не сразу удаётся поймать взглядом. Чонгук моргает, пытается сфокусироваться, но всё расплывается.       На лице что-то есть, оно мешает дышать. Он пытается вдохнуть глубже, но воздух идёт с трудом, с каким-то шипением. Паника накатывает мгновенно. Чонгук вслепую тянется рукой к лицу, цепляется за эту штуку, хочет содрать, убрать, но пальцы слабые, не слушаются.       — …кх…       Звук получается жалкий, почти неслышный, его горло будто разодрано изнутри, и вместо крика выходит только хрип. Он дёргается сильнее, пытается подняться, но тело не подчиняется. Рука снова отзывается болью, и он невольно стонет, зажмурившись.       Рядом слышится резкий шорох, затем движение. Тени становятся ближе, складываются в лица. И одно из них знакомое до боли. Мама… Чонгук затихает, смотрит на неё широко раскрытыми глазами, и на секунду кажется, что всё это снова сон.       — Гуки… — её голос дрожит, но он слышит его уже не сквозь воду, а по-настоящему.       Чон пытается ответить, сказать хоть что-то, но не может. Только хрипит, задыхаясь, и снова тянется рукой вперёд, будто боится, что она растворится.       Рядом появляются ещё люди. Чужие лица, размытые. Они говорят что-то быстро, перебивают друг друга, и от их голосов становится только страшнее. Слишком много звуков, слишком много движений. Чонгук мотает головой, не понимая, где он, и что происходит. Сердце бьётся так сильно, что от этого стука больно в груди.       — Тэ… — вырывается почти беззвучно. — Где…       Он ищет его взглядом, цепляется за каждое лицо, но среди них нет нужного. Паника поднимается выше, давит на грудь и не даёт дышать.       — Тэ… — стонет Чонгук снова, уже отчаянные и срываясь на хрип.       Кто-то берёт его за плечи, удерживает, не даёт дёргаться. Кто-то фиксирует руку, и Чонгук даже не сразу понимает, что происходит, пока в кожу не впивается игла.       Он бьётся, отчаянно пытается вырваться, но силы на исходе. Мама говорит что-то, показывает на этих людей, но Чонгук не верит им, ему нужен только его хён, который обязательно спасёт его. Укроет собой от этих равнодушных лиц, прижмёт к себе и защитит.       — Тэ…хён… — шепчет ещё раз одними губами.       Мир начинает расплываться быстрее, чем раньше. Голоса отдаляются, лица теряют чёткость. Даже боль отступает, становится глухой и далёкой. Чонгук ещё пытается держаться, не закрывать глаза, потому что без этого становится страшнее, но веки тяжелеют.       Последнее, что он чувствует — как тёплая слеза скатывается по щеке на подушку.       — Хён…       И всё снова тонет в темноте.

***

      Громкий противный звук вырывает из темноты так же грубо, как до этого его выдёргивали из бреда. Чонгук морщится, даже не открывая глаз. Неприятный, навязчивый писк пробирается прямо под кожу, давит на виски. Возвращаться не хочется. Там хотя бы было тихо. Здесь — слишком много всего сразу, и Чон не понимает, где именно находится.       Тело тяжёлое, словно его снова кто-то прижал к земле. В груди странное ощущение — воздух проходит, но не так, как должен. На лице всё ещё что-то есть, и от этого становится не по себе. Чонгук медленно, с усилием поднимает руку, но он всё ещё слаб. Пальцы цепляются за гладкую поверхность, за край маски, и он на секунду замирает.       Почему её вообще на нём оставили?       И где Тэхён?       Внезапный вопрос сразу же давит сильнее любого звука. Чонгук хмурится, пытается вспомнить, но в голове только смутные обрывки — вода, холод, чужие руки, крики… и его голос. Он слабо шевелится, и тут же шипит сквозь зубы от боли, и наконец открывает глаза.       Тусклый, рассеянный свет всё равно режет глаза после темноты. Над ним чужой белый потолок, не серое небо. Чонгук моргает несколько раз, переводит взгляд в сторону и видит провода.       Они тянутся от него к каким-то приборам, мигают, пищат. Рука перевязана, в неё воткнута игла, от которой тянется прозрачная трубка. Ещё одна — чуть выше. Всё это выглядит слишком чужим, слишком неправильным и стрёмным.       Чонгук сглатывает, и в горле неприятно царапает.       Где Тэхён.       Эта мысль возвращается снова, она уже жёстче, и внутри зарождается тревога. Он оглядывается, ищет хоть что-то знакомое, но вокруг только стены и чужие вещи. Больничная палата.       Чонгук слышит приглушенный и неразборчивый гул голосов за дверью, но потом слова начинают складываться, и он ловит интонацию.       Мама.       Он затихает на постели, вслушивается. Её голос дрожит, но она старается говорить спокойно. Маму перебивает резкий звонкий голос — сестра. Только она имеет такую дурацкую привычку, не даёт договорить.       — …это не обсуждается, мам, — говорит напряжённо Хёджон. — Мы не можем его здесь оставить.       — Он только очнулся, — устало отвечает мама. — Ему сейчас не до этого…       — Именно поэтому! — перебивает сестра. — Там будет нормальное лечение, ты же понимаешь. Ты должна его забрать отсюда!       Чонгук слушает, не сразу понимая смысл. Слова будто доходят с задержкой, вязнут где-то по пути.       Забрать.       Куда, чёрт возьми?       — Мам, — продолжает Хёджон тише, но упрямо. — Это лучший вариант, хотя бы на время, я…       — Я останусь здесь и присмотрю за ним сама, — жёстко отрезает Ын Чэ, и слышно как она останавливается. Стук каблуков затихает прямо у дверей палаты. — Как только врачи убедятся, что он готов к переезду, я заберу его к себе.       Чонгука словно обливают холодной водой. Он не хочет уезжать из Кореи, он не собирается жить с матерью в каком-то Париже. Чон резко втягивает воздух, и грудь скручивает неприятным спазмом. Нет. Нет, нет, нет.       Двери открываются на несколько сантиметров, они продолжают свой спор дальше, но Чонгук уже не слышит, и не смотрит на них. Он не может туда уехать, ведь у него здесь всё. Друзья. Учёба. Квартирка, пусть и маленькая, но зато свой любимый угол. Здесь его жизнь. И… Тэхён. Мысль о нём вспыхивает особенно ярко, и от этого все внутренности сжимаются.       Чонгук вздрагивает, тянется к лицу и срывает маску неловким движением. Пластик цепляется, неприятно царапает кожу, но ему всё равно. Прохладный воздух врывается в лёгкие грубо и неожиданно. Он кашляет, захлёбывается, но всё равно пытается говорить.       — Н… нет…       Хрипло, сорванно, едва слышно, но этого хватает, чтобы голоса сразу оборвались. Чонгук поворачивает голову в их сторону, щурится от света, пытаясь сфокусироваться.       — Нет… — повторяет уже чуть громче, с усилием выталкивая из себя это слово. — Я… не поеду…       Слова даются тяжело, но с таким упрямством, твёрдостью, которые появляется изнутри, и о наличие которых Чонгук даже не подозревал ранее.       — Я не… уеду. Нет.       Из маминой руки выпадает пакет с фруктами, но она даже не смотрит в его сторону — просто переступает и идёт в палату, уже не сдерживая слёз. Ещё на пороге всхлипывает, а когда доходит до койки, осторожно наклоняется к нему. Её руки тут же оказываются на его лице, в волосах, на плечах. Гладят, сжимают в желании убедиться, что он и правда здесь — живой и настоящий.       — Гуки… — шепчет она и уже не пытается держаться.— Господи, милый мой… ты очнулся…       Её слёзы капают на его бледные щёки, на подушку и шею, и Чонгук на секунду теряется в этом ощущении. Он моргает и смотрит на её осунувшееся лицо, пытается убедиться, что это не ещё одна галлюцинация. Но чувствует мамины любимые духи, чувствует её прикосновения слишком ярко.       — Мам…       Ын Чэ тут же наклоняется ниже, прижимается лбом к его виску, целует, снова и снова, будто наверстывает всё, что не могла, пока он был на острове.       Хёджон стоит позади неё и тоже тихо плачет, но не бросается к нему. Медленно обходит кровать и садится на край с другой стороны. Она осторожно проводит пальцами по его руке, останавливается у перевязки, и чуть морщится.       — Дурак… Больно?..       Но это звучит мягко и как всегда привычно. Чонгук заторможенно качает головой.       Мама всхлипывает, гладит его по голове. Перебирает медленно волосы, как раньше. Словно он снова мелкий, и только что вернулся домой разбитым после первой школьной драки.       Их голоса долетают до Чонгука обрывками — он словно всё ещё под водой. Сознание включается постепенно, не сразу запускаются все процессы, что-то виснет, и кажется, что вместо мозга в черепе сейчас красным мигает error. Чонгук силится уловить смысл, слышит вопросы мамы, но мысли расползаются, как мокрый песок между пальцами. Он знает, что должен что-то сделать, кому-то ответить, но пока получается только смотреть на свою семью широко раскрытыми глазами, в которых плещется растерянность, смешанная с недоверием. И ждать, когда загрузится хотя бы базовая версия самого себя.       — Мы тебя искали… — шепчет Ын Чэ, всхлипывая, и прижимает его голову к своей груди. Становится лучше, теплее. Первый шок проходит, когда Чонгук отчётливо слышит сердцебиение мамы. — Не переставали… ни на день…       — Нам говорили, что это уже бесполезно, — Хёджон замолкает, сглатывает, отворачивается на секунду. — Хотели свернуть поиски, но… боже, я так рада, что ты жив и мы не сдались, Гуки…       Чонгук слушает, но слова доходят до него очень странно. Он понимает смысл, но не чувствует его до конца — слишком много всего сразу и от этого кружится голова. Хочется столько им рассказать, и о стольком спросить, но он боится. Поэтому продолжает доверчиво жаться к маме, слушает, как его искали, и избегает пристального взгляда сестры.       Ему не нравится, что Хёджон смотрит на него иначе, чем раньше. Не как на младшего брата, который только что нашёлся и пришёл в себя, а глубже. Пытается разглядеть в нём что-то, что уже и так поняла.       Обрывки страшных снов всё ещё кружатся в памяти, и Чонгук отчётливо вспоминает в них Хёджон. Будет горько и обидно, если сон окажется вещим. Будет больно. Возможно, невыносимо больно. Но он не отступит.       Чонгук упрямо задирает подбородок, смотрит на неё прямо и открыто. Сердце бьётся быстрее, лупит в грудь тупой болью, но мама ничего не замечает. Она продолжает гладить его, шептать что-то бессвязное и тёплое — ей не до безмолвной войны между детьми. И, наверное, это к лучшему.       Чонгук сжимает зубы. На этот раз он не даст помыкать собой. Не позволит снова причинить себе боль. Потому что и без обид и разочарований сестры Чон уже нахлебался дерьма. Хватит. С него довольно. В пятнадцать — почти шестнадцать — он был глупым идиотом, которого ввели в заблуждение. Слишком доверчивым, слишком наивным, слишком влюблённым. Но у него было достаточно времени, чтобы во всём разобраться, переварить, выстрадать — и расставить приоритеты.       Чонгук хочет выбирать себя. Хочет жить своей жизнью, а не той, которую за него придумали другие. Хочет быть счастливым — по-настоящему и без оглядки. Будет жаль, если родные не примут его выбора, не смирятся с его решением. Будет больно. Но теперь ему всё равно. Он не позволит никому отнять его жизнь. Никогда больше. Потому что эта жизнь — его. И только его.       Чонгук щурится и медленно качает головой. Бровь Хёджон так же неспешно ползёт вверх — но сестра тут же фыркает и отворачивается. Закусывает губу, пялится в окно, а затем протяжно выдыхает, будто внутри неё что-то ломается.       Мама отвлекается, тянется к сумке за платком, чтобы вытереть слёзы. Чонгук крепко сжимает её ладонь здоровой рукой, отчаянно цепляется, потому что сейчас ему кажется, что он вот-вот потеряет близкого человека. И он не готов. Никогда не будет готов, но…       — Я… Наверное, я приду позже, Гуки, — шепчет сестра, наклоняется и целует его в лоб.       Задерживается губами на несколько секунд, будто не может оторваться. Потом проводит пальцами по щеке, печально улыбается. Но в этой улыбке столько боли, что Чонгуку трудно на неё смотреть.       — Поправляйся, Хвостик.       Это прозвище бьёт наотмашь, ведь она не называла его так четыре года. Четыре долгих года. Чонгук чувствует, как по горлу медленно поднимаемся комок, но он сглатывает его, не показывая своих чувств.       — Прости, — едва шепчет он вслед, но не уверен, услышала ли Хёджон.       И больше не может выдавить из себя ни звука, потому что каждое слово сейчас — как нож. И не важно, кому больнее. Снова накатывает слабость, голова идёт кругом, и Чонгук уже жалеет, что открыл глаза.       Мама растерянно смотрит на них, но не вмешивается. И Чон вдруг понимает, что она тоже знает. Ну, это очевидно в конце концов. Его нашли вместе с Тэхеном. В его одежде. В его объятиях. С его именем на губах он впервые очнулся в этой палате. Но она тактично не поднимает эту тему, или просто ждёт подходящего момента. Чонгук не хочет оттягивать неизбежное.       — Мам… ты… Ты тоже злишься?..       Ын Чэ тяжело вздыхает. Проводит пальцем по его щеке, убирает прядь волос, которая упала на глаза, и мягко улыбается. У Чонгука всё внутри моментально теплеет, потому что он не видел её очень давно.       — Нет, Гуки, — говорит она тихо. — Это жизнь, и бывает и такое. Даже если это касается твоих самых близких…       Мама переводит дыхание, и сжимает его ладонь крепче.       — Я думала, что потеряла тебя навсегда. Погибших было много, пропавших… ещё больше, — продолжает она, смотря в одну точку на его одеяле. — И сейчас, когда я снова могу тебя держать за руку, я понимаю, что это главное. Если ты счастлив… что ж. Так тому и быть.       Чонгук смотрит в потолок, потому что иначе не выдержит. Часто моргает, чтобы удержать в себе слезы. А мама гладит его по голове, перебирает волосы, чуть путаясь в них, и продолжает:       — Я очень благодарна Тэхёну за то, что он был с тобой до последнего, — она грустно улыбается, и кивает на дверь. — Хёджон тоже, хоть и злится. Но она придёт снова, когда успокоится. Ты же знаешь, ей тоже непросто.       Чонгук знает. И понимает. Поэтому просто жмурится и утыкается носом в мамино бедро, чувствуя, как её пальцы нежно гладят его по плечу.       А внутри нарастает острая боль с примесью обиды на всё, что ему пришлось пережить. И даже когда остров остался только в воспоминаниях — пусть ярких и всё ещё свежих — его тень всё ещё здесь. Она дышит Чонгуку в затылок, сидит в каждой скованной мышце и в каждом неловком движении. И эти отголоски продолжают выбивать из него дух — снова и снова. Даже когда, кажется, всё позади, ему все равно очень больно.

***

      Чонгук уныло чистит мандарин, с отвращением разглядывая тумбу, под завязку набитую другими фруктами. Ему кажется, он обожрался ими на всю жизнь вперёд. Лучше бы ему приносили мясо. Чипсы. Вредную, но такую желанную газировку. Он просил маму, но та только покачала головой и устало вздохнула: «Врачи запрещают».       Чонгук сжимает мандарин в кулаке. Сок течёт по пальцам, липнет к коже, но ему всё равно. Он уже почти запускает этот дурацкий фрукт в стену, но внезапно дверь тихо открывается, и в проём осторожно просовывается светловолосая голова… Чимина.       Живого, настоящего, с этим вечно торчащим хвостиком. Он смотрит виновато, но в глазах уже пляшут чёртики. И Чонгук, который секунду назад был готов швырнуть во что-нибудь мандарином, вдруг чувствует, как внутри всё вспыхивает радостным фейверком.       Он коротко и неестественно пищит, а затем хрипло выдыхает:       — Ебать…       — Ебать не надо, и без тебя жопа болит, — ворчит Чимин, прикрывая за собой дверь. Секунду смотрит в стеклянное окошко и только потом поворачивается, улыбаясь своей яркой улыбкой. — Ну и чё ты?       Чонгук смотрит на этого человека, с которым они не виделись бог знает сколько времени, и чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Всё внутри дрожит, но он держится. И все-таки запускает в Чимина почти ощищенный мандарин, попадая ему точно в живот. Тот его ловит, и невозмутимо суёт в карман.       — Заебись, вот и ужин для Юнги готов.       — Чимин… — хрипло фыркает Чонгук, но голос всё равно ломается, и он отворачивается, будто просто кашляет.       Чимин замечает, но, к удивлению, не лезет сразу с «ты чё ревёшь, как баба, ну харош», просто проходит ближе и опирается бедром о край кровати.       — Выглядишь как говно, — оценивающе кивает он. — Но живое говно, и это уже прогресс.       — Спасибо, блять, — бурчит Чонгук, вытирая липкие пальцы о простыню. — Ты тоже… ничего. Чуть менее мёртвый, чем в моих галлюцинациях.       Чимин приподнимает бровь и улыбается как идиот, не отрывая блестящих глаз от Чона.       — О, так я там был? Польщён, что ты думал обо мне перед смертью.       — Ага, — Чонгук криво усмехается, жадно разглядывая худое и чуть бледноватое лицо друга. — Тонул, орал, улыбался как псих, с байдарками своими заебывал. Всё как ты любишь, короче.       — Нормально, — кивает Чимин, как будто это комплимент. — Главное, что стиль выдержан.       Чон тихо смеётся, пытаясь до конца принять это. Он хоть и гнал от себя мысли о смерти друзей, но не мог отрицать того, что такая вероятность всегда была. И его прямо сейчас затапливает такое облегчение, что голова кружится и по телу волной проходится слабость.       Чимин выдыхает и вдруг резко толкает его в плечо, заставляя вскрикнуть от неожиданности.       — Дебил ты, Чонгук.       — Да почему? — возмущается тот, потирая кожу.       Ему конечно не больно, но все-таки это он лежит на больничной койке, а значит имеет полное право повыебываться.       — Это аксиома.       Чонгук закатывает глаза, а Чимин хмыкает и, не спрашивая, стягивает кроссовки и забирается к нему на кровать. Аккуратно, чтобы не задеть капельницы, лезет под одеяло, толкая Чонгука в бок.       — Подвинься, инвалид, места же нет нихуя.       — Ну и вали на табуретку, — автоматически огрызается Чонгук, но всё равно чуть сдвигается.       Чимин устраивается рядом, вытягивается и через секунду просто притягивает его к себе, обнимая поперёк груди.       И вот тут Чонгука накрывает по-настоящему. Тихо и без истерики, просто отпускает внутри всё напряжение, что скопилось там за всё это время вместе с горькими слезами. Чонгук и так слишком долго держал всё в себе. Он утыкается лбом Чимину в плечо и глухо выдыхает, шмыгает носом. От Чимина привычно пахнет чем-то сладким, и несмотря на их взаимные колкости, рядом с другом по-прежнему тепло и спокойно. Особенно после тихих горячих слез, пока Чимин его прижимал к себе. Позволял запачкать водолазку соплями, но ласково гладил по волосам, в тихом ожидании.       — Слушай… — тихо начинает Чонгук, успокоившись. — Я должен тебе кое-что…       Чимин сразу фыркает и тычет пальцем в мокрое пятно на груди.       — Конечно должен. С тебя новая кофта, потому что ходить с этой зелёной субстанцией я не собираюсь.       — Да ну блять я серьёзно, — Чонгук чуть отстраняется, смотрит на него. — На лайнере… Я правда думал, что это ты всё подстроил.       Он запинается, морщит лоб, вспоминая тот роковой день. Чимин смотрит на него пару секунд, потом фыркает.       — Господи, ну началось.       — Чимин —...       — Чонгук, — перебивает он, чуть сильнее сжимая его плечо. — Ты был в ахуе. Я бы на твоём месте подумал так же. Всё нормально, главное, что ты выжил, я выжил. И этот козёл тоже выжил. Всё. Конец истории.       Чонгук вскидывается, с возмущением сопя на друга.       — Тэхён мне жизнь несколько раз спас! Я официально снимаю с него статус мудака и козла!       Чимин смотрит на него уже мягче. Вздыхает, слабо улыбаясь.       — А речь и не про твоего Тэхёна. Нам уже всё рассказали. Я, если честно, пиздец как удивлён. И даже странно это говорить, но… Тэхён красавчик. Да.       Чонгук всё ещё с недоверием щурится на друга и пытается разглядеть подвох, но Чимин молчит и просто смотрит в ответ. И Чонгук расслабляется. Укладывается обратно на подушку, уставившись в потолок, и чувствует, как внутри отпускает ещё один тугой узел.       — Я понимаю, окей? — тише добавляет Чимин. — Правда понимаю. Так что давай без вот этого всего. Я не злился на тебя ни одной секунды.       Он тыкает пальцем Чонгуку в лоб.       — Не накручивай себя, ты и так еле живой.       Чонгук выдыхает, медленно кивает.       — Спасибо…       — Не за что, — бурчит Чимин и снова притягивает его к себе.       Немного помолчав, Чонгук снова шевелится, одновременно страшась и желая задать этот вопрос.       — А… Юнги?       Чимин тихо цыкает языком.       — На реабилитации этот козёл.       — Так ты о нем?... — Пак коротко кивает, закатывая глаза. Чонгук напрягается. — Насколько всё…       — Живой он, не ссы, — сразу говорит Чимин. — Ходить учится заново, — добавляет он уже спокойнее. — Медленно, криво, и из-за этого ненавидит всех и постоянно бесится, блять.       — Он и раньше бесился, — тихо говорит Чонгук.       — О, ты просто не видел новый уровень, — усмехается Чимин. — Сейчас он официально заноза в моей жопе двадцать четыре на семь.       Чонгук ухмыляется, чувствуя, как очередной тяжёлый камень в груди рассыпается в мелкую крошку и падает вниз.       — Ты же обычно рад тому, что он у тебя в заднице.       — Конечно я рад, — сразу соглашается Чимин. — Но это не мешает ему быть невыносимой скотиной.       Он закатывает глаза, фыркая.       — Представь: человек, который ненавидит зависеть от других, внезапно начинает зависеть от всех. И угадай, на ком он срывается?       — На тебе, — сразу понимает Чонгук.       — Бинго, блять.       Чимин вздыхает, но уголки губ всё равно тянутся наверх.       — Но ничё… справимся. Я ещё буду скучать по его бесконечному брюзжанию.       Он чуть сильнее прижимает Чонгука к себе и бормочет в его волосы.       — Мы вообще, как оказалось, живучие твари.