Лакрица

-Последние слова, милый? - с улыбкой проговорил Гоголь, прижимая нож к горлу Достоевского. Тот дышал медленно, будто бы боясь случайно порезаться. На самом же деле он просто был до одури спокоен. Хотя нет, снова вру: ему было весело. Но веселье свое скрыть сумел он. Вторая рука Николая держала его поперек груди. Пальцы в перчатке крепко обхватывали плечо. Фёдору это нравилось, очень нравилось. Они оба были довольны этими играми на "выживание". Однако сегодня Гоголь действительно увлекся: помимо привычных для них обоих ударов всем, что попадётся под руку, в том числе руками и ногами и укусов, сегодня с ними были колюще-режущие предметы. Не то чтобы они не использовали их раньше, но Достоевский был ранен: Коля всадил нож ему в бедро, что значительно усложнило передвижение и так не особо сильного и выносливого физически, по сравнению с Николаем, Доста. - Ну чего же ты молчишь, любимый? - прошептал Гоголь в самое ухо Федора, затем укусил за мочку уха. Ощутимо укусил, больно, но приятно,кайфово. Как же ахуенно! Достоевский простонал и только потом прошептал: -Хор-рошо, я с-сдаюсь, - Федор кашляет, плюнув кровью на пол: несколько минут назад Гоголь болезненно пнул его в живот.-Ты победил. Признаю.... Ай!-нож скользнул чуть ниже и оцарапал ключицу. -Мало признать мою победу. -ухмыляется Николай.-Победитель должен получать награду. Они часто так манипулировали друг другом. Обоим это нравилось. Выкупом могло оказаться что или кто угодно, будь то просьба посмотреть вместе фильм, требование позволить быть сверху во время секса или самое настоящее приключение. Однажды Федор заставил Пушкина заразить Николая и ещё какого-то миловидного парнишку Каннибализмом, рассказал парнишке о том, что ему следует избегать Гоголя и потребовал от Коли найти, выебать и убить мальчишку, при этом сняв процесс секса и убийства на видео. Николай, конечно же, справился, и ни он, ни Федор, ни тем более бездушный и слабый Александр не испытывали никаких угрызений совести по этому поводу. -Нравится играть со мной?-как всегда тихо шелестит Федор. -Конечно!!-восклицает Николай.-Хм... Я придумал!! Ты отсосешь мне... -Рррр.. -И наденешь костюм, который я тебе дам!! При этом мы будем все снимать на видео!! Федор тихо зашипел и выругался. -Ай-яй-яй.. Плохой мальчик!-Нож Николая пускает кровь возле шеи. -Прости... -Так уж и быть.-Гоголь убирает нож, а если точнее, отшвыривает его в стену. Тот вонзается по самую рукоять, несмотря на то, что стены здесь бетонные... Федора пугала сила Коли, но в то же время завораживала и тянула к себе.-За мной, крысеныш. У Федора не оставалось выбора, кроме как подчиниться. Как только они оказались в комнате, Николай начал рыться в своем шкафу и достал какую-то древнюю коробку, а затем вытащил оттуда вещи. Стоп. Это вещи того мальчика.. Федор думал, он их утилизировал, но, оказывается, Гоголь решил поступить иначе. -Надевай. Достоевский переоделся. Бедро все ещё кровоточило, однако Федя заметил это только сейчас. -Можно мне остановить кровь?-не спрашиватьу Коли, когда он в таком состоянии, равносильно самоубийству. -Не-ет, я сам хочу. Снимай штаны. Гоголь подходит, проводит пальцами по ране, удивлённо ее осматривая, будто это не он не так давно оставил ее. Затем Николай припадает губами к бедру, удовлетворённо мычит и пьет кровь, жадно, как оголодавший вампир. Федор едва дышит, он напуган и возбуждён одновременно. Однако Гоголю надоедает, он отстраняется, облизывает губы и уходит за бинтом. Не признай Дост его победу, он мог бы сбежать и игра продолжилась бы, но увы и ах, по их правилам, так поступать было нельзя. Хотя и тот, и другой не раз нарушали эти самые правила. Если сбежит, Николай будет очень жесток. Федор тихо поднялся и вышел из комнаты. Сзади раздался крик: -Стой! Но Достоевский, захохотав, рванул в сторону ванной. Квартира их была устроена таким образом, что практически из любой комнаты, в том числе кухни и ванной, можно было добраться до другой. Кроме их спальни, хотя и там имелся второй выход - окно. Квартира быладостаточно большой и периодически с ними жили члены КМД, Сигма или Брэм. Но сегодня эти двое остались наедине и устроили свою любимую игру. В ванной Федя запер дверь и открыл вторую дверь, а сам залез в стиральный бочок, благо, он был полупустой. Николай снёс дверь с ноги и, поведясь на ловушку, побежал в открытую дверь. Теперь можно просто посидеть, прислушиваясь к яростным откликам Гоголя. Как только нога пройдет, он сможет дальше убегать от Коли по квартире, хихикая и уклоняясь от летящих в него предметов. Тут резко бочок опрокинули. Дост оказался лежать на спине, вытянувшись. -Я так понимаю, по-хорошему ты не хочешь.-Николай начал заводиться. Значит, будет весело. И очень больно. Шут садится ему на живот, спиной повернувшись к его лицу и берет за вторую ногу, не обезображенную привычной бытовой царапинкой, затем тянет, ломает кость, встаёт, берет Федора, тихо постанывающего от кайфа, на руки и идёт в спальню. Там он бережно перевязывает ножевое ранение бинтом, заставляет надетьостальную одежду того мальчишки и встать на колени. Из-за сломанной ноги это сделать крайне тяжело, но у Достоевского нет выбора. Гоголь включает камеру, ставит ее на табуретку так, чтобы было видно все происходящее, садится на край кровати и велит Федору начинать. Тот приспускает чужие штаны, затем трусы и, не затягивая, начинает. Берет в рот сразу наполовину: ему не впервой сосать Николаю. Затем заглатывает больше и тихо стонет, когда Коля хватает его за волосы и насаживает ртом на свой член. Из-за этого он стонет, и Коля мычит от ощущений. -Быстрее, Федечка..-умоляет Гоголь. Федечка знал, что за мольбой прячется угроза, которая будет приведена в исполнение, если Федор не сделает, как приказано. И он делает быстрее, снося все дерганья за волосы, несильные удары и наслаждаясь стонами Николая. Ему это пиздец как нравилось. Нравилось чувствовать себя чужой игрушкой, но не просто чьей-то, а его, Николая Гоголя, нравилось унижаться перед ним, черт, да даже сосать ему было пиздецахуенно, быть снизу во время секса, быть избитым им было кайфово. И оттого радостней было, когда Федор садился сверху и управлял ситуацией, когда они менялись ролями и уже чайный алкаш управлял своим господином, как игрушкой, а тот и не возражал. Это просто прекрасно. Достоевский берет полностью и начинает работать языком. Он умеет. Он ахуеть как умеет. Он знает, как нравится Гоголю, знает, как заставить его стонать, как последняя сучка, и он это делает, и Николай стонет, совершенно позабыв, что собирался унизить Федора на камеру. -Сука...-шипит Коля, зарывшись рукой в волосы любимого.-Как же ты, блять, ахуенен... Тебе бы в проститутки пойти, а не в хакеры. Впрочем... Я тебя всё равно не отпущу... Ахм! Мхр.. Ещё.. Ещё раз так сделай... Да-а... Сука, как же ты хорош! Достоевский знает, но от этого похвала не становится менее сладкой. Николай же понимает, что движется к финалу и спрашивает: -Куда ты хочешь, чтобы я кончил: в горло, в рот или тебе на лицо? Федор освобождает рот и шепчет: -Все три пункта, милый.-и снова обхватывает член полностью, помогая господину приблизиться к развязке. Гоголь слушается: сначала кончает в горло, затем в рот и, полностью освободив свой член, на лицо Досту. Тот все сглатывает, а после с необычайной ловкостью для человека, у которого одна нога сломана, а другая с ножевой раной, забирается на колени Николаю. Тот целует его, ощущая вкус собственной спермы во рту. Рукой вытирает белую жидкость с щек и приказывает Фёдору облизать их. Тот повинуется. -Ладно, сегодня ты был особенно хорош, так что на этот раз я оставлю твой анал целым. Но блять, ещё хоть раз ты посмеешь сбежать, и я тебя выебу как за два раза, понял меня?! -Конечно, милый. Я тоже тебя люблю. О да. Любит. Мерзко, отвратительно, грязно... Сколько ещё можно подобрать слов, чтобы описать эту сцену? Достоевскому плевать. Ему это нравится, если бы не нравилось, он, вероятно, был бы уже мертв: такова участь возлюбленных Гоголя, не отвечающих взаимностью. Так что Федя, можно сказать, спасал мир! Ну да, нашелся герой. Николай спихнул Федю на кровать, выключил камеру и лег рядом, обняв Достоевского со спины. Так они провалялись несколько часов. Николай уже спал, а Дост просто молча лежал, водя пальцем по груди спящего. Вырисовывал он сердечко. Мило, не правда ли?