Лакрица

Знаете, каково это - просыпаться не от заоравшего ни свет ни заря и надоедающего будильника, не от яркого, бесячего света в глаза, когда кажется, что солнце спустилось с небосвода только затем, чтобы разбудить тебя, грешного, не от странного, или наоборот, привычного, но всё равно такого раздражающего шума в доме, а от того, что тебя, довольно чувствительного к любым прикосновениям, твой парень приковывает наручниками к кровати? Впрочем, если быть точным, Федя проснулся чуть раньше будто бы от толчка и, если бы не странное изменение положения рук, обратно провалился бы в царство, именуемое Морфеевым. Открыв глаза, Фёдор Михайлович увидел перед собой довольного Николая. Тот сидел перед ним, поставив руки между собственных колен. Он сразу же заметил, что Достоевский проснулся, и заулыбался, хотя улыбка его была больше похожа на оскал хищника, радующегося крупной, вкусной, а главное - совершенно беспомощной добыче. Ну, например, как волк радуется какому-нибудь лосёнку, отбившемуся от матери. Или кот - беспомощной крыске, зажатой в угол... -Уже проснулся, милый? -Ммм..? Коль, что происходит? -Ничего такого, просто ма-а-а-аленькое развлечение для нас с тобой) Не переживай насчёт этого. Помнишь, я говорил о сюрпризе, который мы решили оставить на утро? -Во-первых, это ты решил, меня ты не спрашивал, во-вторых, да, помню, а в-третьих... Если честно, я надеялся, что ты принес мне книгу. Гоголь погрустнел, опустил голову, нахмурился, а потом жалобно посмотрел на Фёдора. -Хочешь сказать, тебе какие-то книжки дороже меня, да?... -Что ты, нет конечно. Но зная твои сюрпризы... -Всё с тобой ясно!! Ты меня не любишь, изменяешь мне и хочешь меня бросить!!! -Нет, это не так. - Дост тяжело вздыхает, пару раз проклинает Николая про себя, и решается. - Ладно, уговорил. Давай свой сюрприз... Шут снова заулыбался, вскочил с кровати, вытащил из шкафа коробку, а оттуда - небольшой предмет, который Федор не разглядел. Ставшая ненужной коробка с негромким стуком падает на пол. Гоголь забирается на кровать, пододвигается к любимому и протягивает на ладони ему кожаный ошейник. Такие обычно носят собаки, кошки... Ну или прирученные, хотя вернее было бы сказать - пойманные и добровольно-принудительно обращённые в рабов - существа, когда их находят и, разумеется, влюбляются в них такие психи, как Николай. И неважно, кто он есть - хоть дьявол, хоть сам Бог - против "Гоголей" средств не изобрели. -Ми-и-и-илый, наденешь ошейник? Ради меня!! Федор молчит несколько секунд, пытаясь понять, чего от него хочет его парень, а затем саркастическим тоном отвечает: -Удивительно, ты интересуешься моим мнением. Сегодня что, праздник какой-то? -Эй!! Вообще-то я всегда интересуюсь твоим мнением!! -В трёх случаях из ста? -Аааа..а...аа..а..... -Да-да, я считал. -Неправда!! И вообще!! Я, чтоб ты знал... -Да надену я, надену, успокойся только. -Ура-ура-ура!! - в порыве эмоций Николай коротко целует связанного Достоевского, а затем застёгивает ошейник на шее любимого. - Ты просто лучший, Дос-кун!! -Я не знаю, почему ты так хочешь видеть меня в ошейнике, но для тебя... -Ты готов на всё, да, милый? - странная нежность в голосе Гоголя заставляет насторожиться, он приблизился к лицу парня и осторожно, ласково целует Фёдора. Тот ведётся и снижает бдительность. Почти сразу шут хватает его за ошейник и тянет назад, слегка придушивая. Достоевский хрипит, но покорно откидывает голову назад, даже не пытаясь сопротивляться. - Я так понимаю, я угадал? - Николай кусает брюнета, но тот лишь недовольно мычит от боли, не отстраняясь и не пытаясь укусить в ответ. Альбинос отстраняется. -Какой же ты послушный... Странно. Это ошейник на тебя так влияет? - парень нежно гладит по голове скованного Достоевского. -Не угадал... -Что тогда? -Ты... -Дьявол Фёдор подчиняется мне? Не ве-рю. Да и ты часто своевольничаешь... Что лишь доказывает твою ложь. -Тебе придется поверить... Мхр!! - он вздрагивает и мычит, когда Николай резко нагибается к его шее и кусает. Больно, до крови. Вниз, к белой футболке, тянется полоска, даже не полоска, а тонкая нить алого цвета. Брюнет дрожит, тяжело дыша, пока Гоголь слизывает кровь, параллельно покрывая шею Достоевского поцелуями. - А вообще, у меня... Просто такое настроение. -Так уж и быть. - милостиво заявляет парень, просунув пальцы под ошейник. Федор вздрагивает от каждого движения любимого, от каждого поцелуя, укуса, каждого поглаживания и прикосновения. Руки скованы наручниками, шею обхватывает ошейник, который так заботливо надел на него Гоголь. Он ощущает себя зависимым, полностью подчинённым чужой власти, но он добровольно отдался этому. На самом деле это так приятно - чувствовать себя прикованным к кому-то и знать, что он прикован к тебе ещё сильнее, что вы оба - больные психи и попросту не сможете друг без друга. Для Достоевского свобода не имеет такого значения, как Николай. И он знает, что это взаимно. Иначе не стал бы встречаться с ним: Федор немного тревожник, хоть и хорошо контролирует и скрывает это. Николай вновь тянет за ошейник, открывая для себя больше не защищённую шею Фёдора, вновь кусает, по всей видимости, пытаясь прокусить ему сонную артерию, потом спускается ниже, всюду оставляя красные следы. От каждого укуса Достоевский вздрагивает и стонет, а когда Гоголь кусает особенно больно, даже вскрикивает. -Знаешь, что странно? Я прикован к кровати, а ты до сих пор меня не изнасиловал. - он хотел сказать что-то ещё, но его тут же заткнули поцелуем. -Пожалуй, сегодня обойдёмся без этого, я просто наслаждаюсь твоей беспомощностью. Ты ведь не сможешь даже заставить меня подрочить тебе, какой уж там секс. - он усмехается, тянется к его паху, намереваясь подтвердить свои слова, расстёгивает ширинку и пуговицу, довольно оглядывает вставший колом член, после легонько проводит пальцем от основания до головки, наблюдая за реакцией Достоевского. Когда тот прикусил губу, тихо застонав, Николай усмехается, а потом вдруг улыбается пришедшей в голову идее и, опустив голову, берет в рот головку члена. Фёдор умоляюще мычит, дёргается, будто пытаясь отстраниться. -К-коль, не надо... Мрх... Мучитель хренов... -Да брось, тебе ведь нравится. -Да, но... Он не договорил: Гоголь вдруг взял орган полностью в рот, заставив не ожидавшего подвоха Достоевского громко застонать. Шут ухмыляется и начинает работать языком под аккомпанемент негромких стонов парня, который уже достоин называться святым мучеником: столько он перенёс пыток от Николая. Тот же явно доволен мучениями и скулежом пленника, поэтому продолжает брать член в рот полностью, потом поднимать голову, оставляя дрожащему Фёдору лишь слюну на хуе и острую жажду продолжения, после снова брать в рот, ласкать его языком... Это превосходно. Просто превосходно. Такое ахуенное чувство. Фёдор связан, он находится в полной власти Николая, а тот решил отсосать ему. Не заставить Доста, как он делает это обычно, а поменяться ролями и самому полизать яйца любимому. Брюнету это нравилось... Бы, если б этот хренов садист не мучил его намеренно, а просто делал это. Впрочем, если бы не эта его частичка, Гоголь не был бы Гоголем, так что Федю всё устраивало, и он не возмущался, а лишь стонал от наслаждения, пусть и ужасно болезненного. Тем времени ладони Николая легли на бедра "пленника", сильнее раздвигая их. От действий парня Достоевский тяжело стонет и прикрывает глаза. Его немного трясло от возбуждения. Федор слегка прикусил губу, и теперь по ней стекала кровь на подбородок. Уж что-что, а сосать Николай умел профессионально. Периодически сжимающиеся губы на собственном члене выбивали Федора из колеи, а ласковые, нежные поглаживания лишь усугубляли ситуацию. По комнате раздавались стоны, мычание и мольбы Достоевского. Это могло длиться сколько угодно, поскольку оба участника искренне наслаждались процессом и не желали прекращать. Федор кончил, уже не сдерживая своих стонов, благо звукоизоляция была что надо, хотя, может, и это их не спасло, и скоро прибегут разгневанные и ахуевшие соседи, но сейчас это не так важно. В конце концов, разбираться с ними в этот раз будет Николай: его очередь. Гоголь сглотнул белую жидкость и, чуть подавшись вперёд, уткнулся носом в живот Доста, вдохнул такой родной и близкий запах, слегка прикрыв глаза. Лидер крыс разглядывал своего парня. Гоголь - вот ж чертёнок - даже не разделся. Как был в домашних шортах и спизженной у Доста футболке, так и остался. Хорошо хоть, не при всем параде его насиловал, а то совсем странно и обидно было. Идиллию прервал гневный стук в дверь. Звонок сломался ещё в прошлый раз, когда эти двое опять решили устроить игру, и в итоге пострадала нога Феди. Соседи хотели вызвать полицию, но Николай без особого труда убедил их, что все в порядке. Шут с сожалением поднялся, направился к двери. Открыл дверь и поздоровался с невысоким стариком. -Доброе утро, дедушка. Что привело вас сюда? -Вы чем там занимаетесь, молодые люди? Я, конечно, все понимаю, но стонать так громко, что даже через толстые стены с хорошей, мать ее, звукоизоляцией, это уже преступление!! -Охх, прошу прощения, дедушка. Видимо, я настолько хорош в постели, что мой парень без ума. -Что-о?! Так вы ещё и геи?!! -Ой-ой, сболтнул лишнего, не знал, что вы из тех, кто не переносит подобное. Приношу свои извинения. Удачного вам дня!! И Николай, игнорируя пораженные вопли старика, захлопнул дверь и вернулся в спальню. Там он отстегнул Федора от кровати и помог ему одеться, а после потащил на кухню завтракать. -Прости, любимый, я не приготовил еды. Забыл) Подождёшь буквально десять минут? -Да, разумеется, только чай сделаю. -О, мне тоже завари, пожа-алуйста!! -Как скажешь, милый. Пока Гоголь готовил омлет, Достоевский заварил себе и белобрысому чудику облепиховый чай. Когда завтрак был готов, они, как обычно, сдвинули три стула, чтобы получилось нечто вроде дивана, положили пару подушек и уселись. Гоголь быстро съел свою порцию, поэтому Федор подкармливал его из своей тарелки. Сегодня будет долгий день, и как только Федя ушел, Николай убрал со стола, помыл посуду и ушел в спальню. Там он включил камеди клаб, решив так скоротать время до прихода любимого.