Лакрица

Федор Достоевский - жестокий манипулятор, садист, психопат и дьявол, так, наверное, все его видят. Но и у него бывают тяжёлые дни... Жаркое лето, июнь, десятое число. Федор валялся на кровати, не зная, чем себя занять. Он пробовал читать, работать - все было бессмысленно. Даже чай пить не хотелось. Может, написать Дазаю? Встретиться, сыграть партейку в шахматы... Нет, не то. Или Гончарову? Выпить чаю, поболтать о литературе... Тоже нет... Лермонтову? С ним также можно мило побеседовать о той же литературе или истории, попить чаю... Нет, не хочется... А может, Сигме? Но, подумав, Федор отмел и эту идею: он наверняка занят. Да и о чем им разговаривать? Достоевский даже начал скучать по Гоголю. Да, они поссорились. Ну, вернее, не то чтобы прям поссорились, но Федор открыл в себе тревожника и думал именно так. Хотя, как начал... Скучал он именно с того момента, как вспылил и ушел. Впрочем, назвать это "вспылил" сложно: он просто послал Николая, даже без агрессии в голосе. Совершенно без эмоций. И сейчас страдал. "С другой стороны, - подумал Федор, перевернувшись на живот и обняв подушку, - Если он не обиделся, почему до сих пор не написал? Может, он действительно не хочет больше меня видеть?" Достоевский расплакался бы, если б мог - до того паршиво было. Ощущение пустоты в груди мешало дышать. Казалось, он вот-вот захнычет, как малолетняя школьница, брошенная парнем. Но он не мог. До этого они жили в квартире Николая, потому что у Федора квартира была поменьше, да и большая ее часть была заставлена книгами. Сейчас же Дост свернулся калачиком на своей постели, обняв подушку, и не подавал признаков жизни. Даже дышал он настолько медленно, что заметить это было бы крайне проблематично. Достоевский чувствовал себя брошенным. Слабая, но невероятно доставучая боль раздавалась во всем теле. Пиздецки хотелось объятий, и не абы с кем, а с Николаем. Ещё его тянуло в сон, однако уснуть не получалось. Живот крутило от голода: в последний раз Федя ел вчера вечером, а сейчас уже середина дня. Он чувствовал себя избитым, забытым, никому не нужным... "Отношения... Плохо отразились на мне..." Фёдору было невероятно одиноко. Хотя в этой квартире ничего не напоминало о Гоголе, от этого становилось лишь больнее. Хотелось просто прижаться к нему, почувствовать его запах и тепло... Может, все-таки попить чаю? Хоть теплее станет... Достоевский поднялся и направился на кухню, включил чайник и, облокотившись о столешницу, стал ждать, пока тот закипит. После налил кипятка в кружку, бросил туда пакетик своего любимого чая с запахом апельсина и шоколада и пошел обратно в свою комнату. Поставив кружку на стол, он вытащил из одного из шкафов "Тараса Бульбу" Н. В. Гоголя и сел читать, хотя назвать это чтением язык не поворачивался: Федор молча смотрел в книгу, даже не вникая в текст, лишь изредка переворачивал страницы, часто по несколько штук за раз. Он дрожал от холода, но игнорировал этот факт: ему было плевать, заболеет он или нет. Ему вообще на все плевать было. Опять. Входящий звонок. Сердце пустилось в пляс: вдруг это Коля?! Но нет, это Гончаров. Звонит узнать, как дела, может, позовет куда-то, но Федор вежливо ему откажет. В конце концов, настроения по-прежнему нет. Он принимает звонок. -Алло? -Здравствуй, Иван. Что-то случилось? -Нет, просто вы давно не выходили на связь, никаких указаний не давали, вот я и забеспокоился... - Гончаров часто волновался за своего хозяина без веских причин. -Ничего такого не произошло, просто небольшие личные проблемы. -С Гоголем? Федор замолчал. Обычно достаточно было сказать "личные", чтобы крысы заткнулись и не лезли к Фёдору, но, видимо, сегодня особенный день. Хорошо хоть, не Лермонтов. -Я прав, хозяин? -Тебя это в любом случае не касается. - голос Достоевского стал холодным и отстранённым, но при этом безэмоциональным, без намека на гнев. -Значит, прав... Я не буду давать вам советов, хозяин. Просто он был здесь и спрашивал о вас, а выводы из этого сделать стоит вам, меня это не касается. До свидания. -Прощай. Гончаров сбросил звонок, а Федор занервничал. Гоголь был у Вани? Спрашивал о нем? Может, действительно беспокоится? Святая троица, откуда в нем эти чувства? Он должен мыслить рационально. Скорее всего, Гончаров сказал это, чтобы утешить Федора. А даже если Гоголь там и был, спрашивал он лишь из вежливости, хотя, может ещё и затем, чтобы Ваня не заподозрил неладное. Достоевский вздохнул, поставил книгу на место и вновь лег в кровать. Хотелось спать. Он уткнулся носом в подушку, вдыхая ее непривычный запах. Тут же вспомнились объятия Гоголя, как он точно также утыкался носом в шею Фёдора. Дост отогнал эти мысли, погружаясь в лёгкую дрёму. Так тепло и хорошо. Никто не тронет и не найдет. Хотелось спать, не просыпаться больше никогда, только спать и спать. Вечно... . .. ... .... Из этой полудрёмы его вывел звонок в дверь. Федор его проигнорировал - если крысы, то нехер без приглашения заявляться, а если кто-то ещё, то и пошел он к черту. Однако потом послышался звук шагов. Кто-то вошёл, не используя дверь... Дост быстро, но тихо поднялся, достал из шкафа топор и пошел разбираться с непрошеными гостями, параллельно размышляя, кто это может быть. Кто мог войти, не используя дверь? Кто-то, кто может ходить сквозь стены или умеет телепортироваться. И кто-то, кому зачем-то понадобился Федор. -Дос-кун!! - топор у Достоевского вырвали из рук, бросив на пол, а после Николай прижался к нему, крепко сжимая ребра Федора. -Дос-кун, я та-а-а-ак скучал... Пожалуйста, не уходи больше... Я тебя очень-очень люблю... Не бросай меня, Дос-кун... -Я... Тоже люблю тебя, Коля.