Принц Неблагого двора

      Нужно было выйти из Пегого лога как можно скорее. Солнце село, и темнота сгустилась, разбавленная только мертвенно-бледным светом луны. Хорошо, хоть туман почти рассеялся. Иногда ей казалось, что в кустах по обе стороны от тропинки кто-то есть. Ханна слышала шорох и скрипы, и вздохи, и хруст веток, и флейта, снова эта проклятая флейта. Сначала она не понимала, откуда доносится звук, казалось, со всех сторон. Ханна старалась не прислушиваться к ней. Она шла быстрым шагом, но все время куда-то не туда. Раздвоенная лохматая сосна, выбранная в качестве ориентира, торчала то слева, то справа, и сама луна плясала по небу, точно под эту вражескую дудку.       С приходом ночи все утратило привычные очертания. Она убила Флинна и убила Руфь, убила тех, с кем делила кров и хлеб, и теперь ей нужно найти Сову и убить его тоже, и тогда, может быть, добрые соседи пощадят ее. Может быть. Совсем не точно. Были ли эти два убийства угодны благородным ши? Достаточно ли жестоко она сделала это? Очередной шаг, Ханна споткнулась о выступающий корень и чуть не упала с дико бьющимся сердцем. Кажется, стало немного светлее?       Зеленый, гнилушечный свет лился ей под ноги на едва заметную, глухую тропу. Да она же не выходит из Пегого лога, а удаляется все глубже. Кэр Сиди. Совсем близко. Ханна окостеневшими пальцами сжимала волосы Руфи, чью голову она так и не бросила. Качнула рукой – и свет качнулся вместе с ней, словно она держала фонарь. Глаза мертвой головы испускали два луча холодного зеленоватого света, очерчивая неверный круг на траве. Богиня, помоги мне, подумала Ханна в кромешном ужасе, но так и не выпустила голову. Богиня, помоги мне, потому что я иду прямо неведомому в пасть.       Подняв голову выше, чтобы освещать себе дорогу, Ханна зашагала вперед. Тут совсем недалеко, уже пахнет сыростью и мхом, самое дно оврага, где теряются звуки и не видно предательницу-луну. Флейта теперь звучала совсем близко. Простая мелодия, слишком простая для благородных ши, так мог бы играть пастушок на лугу, шестнадцатилетний юнец вроде того, которого Ханна сегодня убила. Невинный, белокурый, в венке из одуванчиков. Играет для своей пастушки и их овечьего стада.       У меня мог быть такой сын, юный хорошенький мальчишка с еще по-детски пухлыми щеками и губами, подумала Ханна. Или дочка – веселая, легкая на подъем девчушка, первая в танцах и в работе, не знающая отбоя от парней. А теперь ничего не будет, никогда, потому что меня съедят ши.       Он сидел на поваленном дереве возле Кэр Сиди, и играл на проклятой дудке, играл так хорошо, правильно, пронзительно, так прозрачно и нежно насвистывала его флейта, рассказывая ей о человеческом счастье, о детях; о мужчине, широкоплечем, большеруком, пахнущем дымом и хлебом, которого она назовет своим мужем, и все будут недоумевать, как это ей, Ханне Сорняк, уродине, достался такой красавец, да еще и с добрым нравом, с душой, широкой, как поля этой земли, и высокой, как ее небо. Как будто люди никогда не отворачивались от нее. Как будто она никогда не была одинока, никогда. Словно она протянула руку в пустоту, и, наконец, ощутила ответное пожатие горячих пальцев, и ее пустая рука легла в чью-то ждущую ладонь.       – Перестань, – чуть слышно прошептала Ханна, чувствуя, как по ее щекам бегут горькие слезы, – не играй больше, пожалуйста.       Просто убей меня, пусть это закончится, потому что флейта разрывала ей сердце. Боль никогда не обретенного, боль утраченного оказалась хуже, чем отравленная стрела. Сквозь слезы Ханна видела только силуэт: нет, не юный пастушок, от незнакомца тянуло холодом и вечной тайной. Ши, он ши, кто же еще будет играть здесь в такой глухой час? Но откуда он знает, что у нее на сердце? Неужели и правда, они читают в людях, как в открытой книге? Ханна никогда не испытывала на себе влияние столь сильного гламора. Обычно ее пытались зачаровать намного более простым способом.       Мелодия медленно растаяла, когда он опустил флейту.       Лунный луч упал в прогалину, осветив его лицо, и Ханна тихо вскрикнула, прижав ладонь к губам. Это был Флинн, но не совсем Флинн. Такой же медноволосый, каким она его помнила, только его локоны стали гораздо длиннее, заколотые на макушке золотым гребнем и струящиеся до самой талии. Лицо повзрослело, но черты все равно казались незавершенными. Что-то ускользало от взгляда Ханны, оставалось замкнутым, скрытым в тени и недоступным смертному глазу. И все равно красота Флинна была такой яркой теперь, что почти причиняла боль. Темные, внимательные, чуть раскосые лисьи глаза, подведенные золотом, золотой узор на коже бледного горла, спускающийся на грудь в расстегнутом вороте темно-зеленого камзола, какие носят только аристократы. Дольмены Кэр Сиди поднимались за его спиной великаньей пятерней, черные на фоне лунного неба.       – Я же убила тебя, – голос не повиновался Ханне, ноги подгибались и дрожали в коленях.       – Не совсем. Но ты держала меня за горло, Ханна Кориандр, Железная Ханна. Посиди со мной. Нам нужно поговорить.       Ханна сползла на бревно в двух шагах от него, водрузив голову Руфи себе на колени, и она продолжала бледно светить перед собой двумя лучами из глаз.       – Признаться, я под впечатлением, – заметив, что она молчит, медовым тоном продолжил незнакомец, который был и не был Флинном одновременно.       – Ты Мабонский охотник?       – И да, и нет.       – Где Сова? Что ты с ним сделал?       – Сова получил то, что ему и причиталось, – медноволосый прищурил свои темные, древние глаза, перекатывая костяную трубочку флейты между пальцами, украшенными золотыми кольцами, – дар Мабонского охотника. Пикси уже обглодали его кости, я думаю. Тебя не он должен волновать, Ханна. А ты.       – А что я?       – Ты можешь умереть сегодня, сейчас.       – Это правда, – Ханна стиснула голову Руфи в перепачканных кровью ладонях, – твоя флейта сказала мне об этом. О смерти и о том, чего у меня никогда не было.       – Но ты этого хотела. Хотела мужа и детей, большой дом, и стать такой хорошенькой, чтобы люди улыбались тебе вслед. Но вместо этого они отворачиваются, видя тебя, мужа у тебя нет, детей тоже, а еще ты стала ведьмой по прозвищу Ханна Сорняк.       – Все так, Мабонский охотник. Таким, как я, не очень жалко умереть, если это будет быстро. Но ты не понимаешь. Ты ведь вообще не человек.       А если бы был человеком, то ты слишком красивый, чтобы осознать весь ужас положения тех, на кого неприятно смотреть.       – Нет. Но я жил среди людей, когда заключил сделку с Совой. Его внук должен был умереть, и я взял его в холмы, а сам занял его место. Мне было любопытно, как это, стать человеком. Ханне не верилось, что она вот так запросто болтает с кем-то из благородных. А с другой стороны, если этот благородный и впрямь был Флинном, то сколько раз она шпыняла его за подгоревшую еду и не просушенные или сожженные возле костра сапоги? Сколько?       – И как это?       – Я так до конца и не понял. Сова нарушил наш договор, а затем ты попыталась убить Флинна.       Его пальцы, унизанные кольцами, коснулись открытого горла, где до сих пор темнел след от небесного железа. Или то ложилась лунная тень?       – В общем, вы все испортили, но я все равно доволен тем, что сделал это. Не сделай я так, я бы не познакомился с тобой, а ты мне нравишься, Ханна Кориандр. Ты знаешь, что когда ты отрубила Руфи голову, а до этого душила меня, мое сердце начало биться намного быстрее? Вот, послушай, – он взял ее ладонь и приложил к своей груди, и Ханна почувствовала, какие у него прохладные гладкие пальцы, как ускоряется, усиливается биение этого странного, нечеловеческого сердца. Увидела, как расширяются вертикальные зрачки в его темных глазах. Они были не черные, а темно-синие, оттенка грозового неба. У Флинна никогда не было таких глаз. В следующую секунду они уже отливали старым серебром. Что-то в его облике менялось и ускользало, даже когда она была так близко и смотрела на него в упор.       – Ты нравишься мне. Но в облике Флинна у меня не было шансов. Что скажешь теперь? Я могу стать таким, как ты захочешь. Подарю тебе все, что пожелаешь, только смертного мужа и детей не проси. Да, и это в моей власти, но я не хочу, – медленно и нежно произнес он, – помнишь, как ребенком ты мечтала о принце фей? Глупые мечты, что однажды он придет и заберет тебя в свой замок, сотканный из золотых лучей, и вы будете носить наряды из крыльев мотыльков и людских сновидений?       Ханна чувствовала, как у нее горят щеки. Почему он все это говорит? Почему так на нее смотрит? Почему? Она ведь осталась прежней Ханной, некрасивой уродиной, с рябым веснушчатым лицом, нечесаными волосами, со щербатыми зубами, один из которых, самый передний, надколот в драке. Не изящная, неотесанная, жестокая. Никто не смотрел на нее так, никто не говорил ей таких слов, таким нежным, добрым, мягким голосом. А ведь она никогда не была особенно добра с Флинном. Сколько раз ему доставалось сапогом под зад, стыдно и представить.       – Потом ты поняла, что принц не придет, – он отпустил ее руку, но продолжил ласково усмехаться, – так всегда случается. В семнадцать ты влюбилась, отчаянно и безответно, а он высмеял тебя с друзьями, встретив на охоте, когда ты настреляла больше уток, чем все они. Назвал тебя троллихой, грязной лесной дикаркой. Это отчасти правда, твоя прабабка была из народа холмов, была троллем. Родители отчаялись сбыть тебя с рук, и хотели выдать замуж за мерзкого старика, который единственный посватался к тебе. Тогда ты сбежала из дома, отреклась от всего человеческого, и стала ведьмой, поклявшись, что ничто больше не разобьет твое сердце. Ты видела смерть и убивала без жалости, с наслаждением, как делают тролли. Пила как рыба. Как тролль. Так прошло пятнадцать лет.       Ханна не смотрела на него, смотрела на слипшиеся от крови волосы Руфи, и на ее макушку капали ее слезы. Все казалось смутным и нечетким.       – Прекрати, – снова попросила она, – я не хочу это слушать. Если я действительно тебе нравлюсь, тебе нужно поучиться приударять за девушками, Мабонский охотник.       – За тобой не так часто приударяли, чтобы быть такой придирчивой. Впрочем, ты права, я сделал тебе больно. Он не выглядел виноватым, разве что чуть-чуть. Но он искренне пытался.       – Вот, я принесла это тебе, – Ханна, чувствуя, что ей не хватает воздуха, вручила ему голову Руфи, и Флинн-не-Флинн взял ее, поставил на землю подле своего бревна.       – Неплохой подарок, мне нравится.       – Ты убьешь меня?       – Я подумываю убить тебя, ты ведь не хочешь ответить на мое предложение. Тебе не нравится, как я за тобой приударяю.       – Какое предложение?       – Руки и сердца, конечно же, – он выглядел совершенно серьезным, несмотря на тень улыбки в уголках рта. Красивый, такой красивый, что не верилось глазам, и говорит такие слова? Он просто хочет посмеяться над ней перед тем, как убить, не иначе.       – У детей холмов нет сердца, Мабонский охотник.       – Все не совсем так. И, даже если с сердцем проблемы, вот моя рука. Я могу убить тебя, но могу и пощадить, это мне решать. И я пощажу, если ты пойдешь со мной и станешь моей.       – Ты что, слепой? — не выдержала Ханна, – посмотри на меня!       – Я отлично тебя вижу, – его длинные пальцы нежно коснулись ее лица, прошлись по скуле. Острые черные когти, а гладит так осторожно, – просто мои вкусы… ну, не такие, как у знакомых тебе людей. И ты мне нравишься. Сиды не могут лгать, разве ты не знаешь? Сердце билось где-то у нее в горле, Ханне казалось, он сейчас ее поцелует, он сидел слишком близко. Как она могла принимать это существо за полуфейри? За мальчишку? Как будто она сидела рядом с одним из дольменов, что составляли Кэр Сиди. Старый, он был такой старый, что казался вечным. И вместе с тем, было в нем нечто безобидное и бесшабашное, он был похож на прежнего Флинна, почти смертного Флинна, усмехался, смотрел с игривой лисьей хитринкой. Эта двойственность сбивала с толку. Медовая, летняя красота скрывает тайну и тьму. Опасный как гибель, притягательный как мечта. Чистая сила, странным капризом заключенная в эту роскошную оправу.       – Ты мечтала о принце, но в итоге встретилась с королем сидов. Кто бы мог подумать, а?       – Что?!       – Было бы проще поверить, если бы я был ростом с елку, и закидывал бы твоих друзей или местных крестьян себе в рот? О, сначала я хотел так сделать, но потом передумал, – он снова улыбнулся, и на щеках появились ямочки, – даже людоедство со временем как-то приедается. Но ты развеешь мою скуку, Ханна, а я развею твою печаль. Соглашайся, будет весело! Стань моей бессмертной королевой холмов. У нас будут миленькие детишки, если ты захочешь. Оба наши двора будут в ярости. Какую только дичь я не тащил в постель, но, между прочим, я не предлагал такого никому из людей. Хотя ты не совсем человек, но это все равно не считается.       – Ты сумасшедший, – пробормотала Ханна, отводя взгляд и прижимая ладони к пылающим щекам.       – О, да. Впрочем, понимаю, мое предложение довольно неожиданно. Я дам тебе год и один день, чтобы подумать, и попрощаться с этим миром. По истечении этого времени я снова спрошу тебя, хочешь ли ты стать моей королевой или умереть. И тебе придется решить.       – Какого из дворов ты король? Благого?       – Нет.       – Так я и думала, – пробормотала Ханна, оглядывая еще раз всю его летнюю красоту благих ши, которую он носил, словно изящную карнавальную маску. Этот мужчина был идеален.       – Скрепим наш договор?       Рыжий, чувственный и хищный, он улыбнулся ей, как мог бы улыбаться кот полному блюдечку жирных холодных сливок. Аромат спелых яблок окутал Ханну, когда он поцеловал ее, заключив в кольцо рук, а затем пропал, будто его и не было.       Голова Руфи пропала вместе с ним.       Как и сердце Ханны – она не стала ждать год, позвала его намного раньше.