Принц Неблагого двора

      Оберон околдовал его мать, на самом деле она его не любила. Ложная память, чужая память, все то, чего он не желал видеть, вставало у Орфея перед глазами. Вот они жадно целуют друг друга на лесной поляне, на простынях изо мха, горят блуждающие огни, и руки Ханны никак не могут остановиться и перестать прикасаться к мужскому телу в ее объятиях. Рядом с Обероном она кажется настоящим троллем, волосы спутаны, рельефные мускулы напряжены, глаза поблескивают из-под ресниц; дикая,  как будто в ее венах не капля крови чудовищ, а минимум, половина. Он – рыжеволосый и изящный, но его обманчивая хрупкость дышит скрытым колдовским могуществом. Закидывает голову назад, позволяя Ханне целовать и прикусывать его открытую шею, а сам усмехается, подставляет лицо лунному свету, в котором оно кажется еще более прекрасным, чем есть на самом деле.       А ведь она хотела попросить у кузнеца железное сердце, чтобы избавиться от любви к этому ши. Кто знает, вдруг бы и впрямь помогло.       Почему он это видит? Он вообще не хочет это видеть! Оберон околдовал его мать, и теперь, даже если он воскресит ее, ничего не получится. Этот треклятый фейри хоть раз в своей жизни мог быть не таким лживым? Хоть один маленький разок, хоть половину раза. Но он все равно это сделает. Может быть, потому, что мама – единственное существо, на которое ему еще не плевать. Ему плевать и на отца и на ведьму Белладонну, если они никогда не вернутся в мир живых, он не расстроится ни на секунду. И пусть магия Фаерии иссякнет, видит богиня, именно это они заслужили. Но даже если мир будет разваливаться на части прямо сейчас, он все равно это сделает.       Орфей остановил коня возле руин поместья Тинтажель. Еще одно проклятое воспоминание, которое у него отнял, затуманил тот удар железной палкой по лицу. Принц Тинтажель – это было его имя, первое имя, и в его честь отец нарек этот замок, выстроенный им при помощи магии, и магией же разрушенный, когда все закончилось. Орфеем его назвал Мерлин, услышав его игру, и он подумал, почему бы и нет. Любое имя было лучше того, которое у него отняли. Он больше не имел права носить его, ведь это было имя принца Фаерии. Но сейчас что-то поднималось внутри, что-то очень старое и могущественное, такое же старое, как эти руины и эти холмы.       Его вновь зовут Тинтажель, принц Тинтажель, и будь он проклят, если не сыграет как надо.       Орфей спешился, становясь спиной к руинам, и воткнул меч Оберона в землю, на рукоятку надел шлем с длинным лиловым плюмажем, рядом бросил обе перчатки. Затем вытащил флейту и сжал ее в кулаке, когти врезались в кожу. Он делал все быстро и последовательно, чувствуя, что времени у него в обрез. Магия должна осуществиться, наконец, а он не должен мешать. Мелодия, что обернет время вспять на три с половиной тысячи лет. Та самая, что рушит любые стены. Нет никакой разницы, сколько печатей будет сорвано помимо той, которую он планирует сорвать. Если миру суждено сойти со своей оси, когда он заиграет, так тому и быть. Почему он не должен поставить все на кон ради того единственного, что ему еще дорого? Может быть, не только ради матери. Но ради памяти и ради себя самого, ведь жить так просто нельзя.       Орфей поднес флейту к губам и позволил себе почувствовать начало рождения звука. Горло под золотым ожерельем напряглось, он ощутил тяжесть цепи, которая заставляла любить то, что презираешь. На нем это не сработало и уже никогда не сработает. Звук, разрушающий границы и открывающий все двери настежь, еще не родился, но, когда он проходил по его горлу как раскаленный пустынный ветер и свет, звенья ожерелья треснули, и оно свалилось вниз, в траву, а проклятье, что крепче железа и старее этих холмов, улетучилось без следа.       Первые несколько нот заставили мир содрогнуться. Расходясь волной от его ног, ветер прошелся по траве, пригнул к земле кроны деревьев.       Орфей увидел, как в Доль смешивается время, как замок погружается в морскую глубину сразу в нескольких эпохах. Это был глобальный сбой, который и вызвал затопление замка в настоящем. Алые нити заклятья Оберона на его пальцах засветились, врезались в кожу, причиняя беглую быструю боль, шаткое осознание ускользающей магии, а затем оно лопнуло с беззвучным щелчком, который вызвал импульс в мозг такой силы, что все перед глазами заволокло золотым и алым на несколько секунд. Из носа побежала кровь. Магический инсульт, и Орфей знал не так много волшебников, которые остались бы на ногах и продолжили вершить заклинание после такого. Но он должен продолжать. Мелодия, что рождалась сейчас, была великой музыкой, и когда она сметет все преграды, разрушит все заклятья, спутывающие его жизнь, время пойдет вспять, как он ему и прикажет. Угасшие было звезды родятся заново, горы поднимутся из песчаной пыли, и высохшие реки наполнятся водой.       Драконьи доспехи Оберона, взломанные той же магией, начали рассыпаться прямо на его руках, затем разрушение пошло выше, до плеч, пока не сбросило с него большую часть брони, оставив штаны, черные чешуйчатые латные сапоги, поножи, и ремни, которыми все это крепилось. Выше пояса развалилось все, кроме черной футболки, купленной Орфеем где-то в земле людей.       Звук сорвал с него гламор слой за слоем, обнажив нечеловеческие черты, клыки и выступающие из прядей волос заостренные уши, иссиня-белую кожу, подкрашенную возле горящих лиловых глаз золотом и тьмой. Принц, чья мать была достаточно троллем, чтобы они находили его красивым, бессовестно подглядывая сквозь магическую ретушь.       Он продолжил играть, не обращая внимания ни на что, кроме мелодии. Как долго она ждала! Так же долго, как и он сам, а может, и того дольше. Вот-вот музыка могла приняться за его кожу, кости и плоть, отслаивая ее с костей и превращая в тысячелетнюю пыль. Это непременно бы произошло, не будь он достаточно волшебным. Играть эту мелодию было, как подбрасывать остро отточенный топор прямо над своей головой. Но он попробует, ведь он – принц неблагой земли, принц вечной зимы, Тинтажель, сын Оберона. Так давай же, магия, делай свое дело! Потому что он так хочет, он так приказывает, и потому, что ты хочешь того же самого. Границы падут. И тогда он протянет руку через целые эпохи, и шагнет туда, где смерти больше не будет.       Вокруг постепенно сгущались тучи. Порыв ветра, сдув черную пыль с дальних гор, с пустоши, вернулся к нему, коснулся лица, горячий, пахнущий адом, как будто его ворота тоже распахнулись в это мгновение, когда рушились все печати от самого начала волшебства. Орфей ощутил далекую тяжелую дрожь земли. То была вулканическая дрожь прежних эпох, когда тектонические плиты, несформированные до конца, неоформленные, мягкие, как тающий шоколад, скользили по целому океану пылающей магмы. Кто знает, какие причудливые, полузабытые, старые земли он поднял из океанских глубин, из небытия, какие зловещие горные хребты воздвиг заново на самых краях земли, окутанных туманом? Оберон не посмел сыграть эту музыку; или же он не мог, потому что слишком много всего в нем могло разрушиться, но Орфею нечего терять. Его преследует весь волшебный мир. В его замке больше небезопасно, жизнь превратилась в бесконечное сражение, видит богиня, этого он никогда не хотел и не любил. Мерлин ушел, и никто не знает, куда. Антарес, его хороший вассал и плохой друг, сам по себе конченный идиот. Люди бесят, мусорят и шатаются пьяные круглосуточно возле его замка. Ему приходится работать проклятым проводником для тупых туристов, сующих ему венки из кермека, и идущих в Фаерию, туда, куда его не пускают уже три сраных тысячи лет. И даже золото, скапливаемое веками, совсем не радует его сердце. Можно было бы жить ради книг, и еще ради сериалов, но ему ведь не дают их читать и смотреть. Орфей все пытался доискаться хоть одной причины, почему он не должен разрушать мир, пока не понял, что такой причины вообще не существовало. Мир должен быть разрушен. Мир должен отвалить от него, наконец.       Он играл, и по всей Фаерии снимались проклятья, лопались, как железные обручи на бочках; распадались злые старые чары, пустившие корни так крепко и так давно, что все уже и забыли, что когда-то жили не в их холодной, пугающей тени. Беспамятные, одинокие и потерянные, те, кто веками скитался по пустоши, поднимали глаза и вдруг вспоминали свое имя, как будто кто-то добрый, близкий и понятный каждому из них шепнул его на ухо.       Знаешь, тебе не обязательно быть одному теперь, когда вершится старая магия, дороги выпрямляются, границы рушатся, открываются двери и мир встряхивается от долгого сна, а затем встает на другие рельсы.       Элизабет, на самом деле меня зовут Элизабет, крикнула ему та ведьма, которую он засунул в черные ворота, когда сезон только-только открылся и ветер пах, как ветер Фаерии. Что же ты сделала, Элизабет? Какое преступление носила в сердце?       Хотела помочь исполниться старому пророчеству, принц Тинтажель. Лис хоронит своего отца под остролистом, луна поднимается на небесный трон в Тир-на-Ног, и тебе тоже время взойти на свой, он ждет тебя вот уже три тысячи лет.       Ну вот, теперь ты свободна, Элизабет, скорее иди на юг, к той забегаловке у замка, знаешь, ее называют «Добрые соседи». Ты легко найдешь дорогу, ведь рядом с тобой будут идти другие, и моя флейта будет вести вас. А когда, усталые, в ночи, вы придете туда, Бригит нальет вам кофейку в стакане с моим портретом, там еще написано «король Оберон». Вы выпьете его с хрустящей чесночной или медовой булкой, и отныне все будет хорошо, дни будут сменяться один за другим, одинаковые как близнецы, наполненные покоем, теплом и смыслом. Ты забудешь пустоши и забудешь боль, и твои раны заживут.       Он продолжил играть, не зная, что Оберон тоже слышит, и тень смерти постепенно сбегает с его бледного лица, а его сердце начинает биться. Король спит, и видит сон, в котором его сын в его доспехах стоит возле руин Тинтажель, и мир сотрясает музыка, прекрасная, кошмарная, пленительная, разрушительная, гибельная, освобождающая, восхитительная музыка.