Бессмертная боль

ШАРЛЬ

Я просыпаюсь и тянусь к нему. Каждое утро одно и то же. Моя рука скользит по холодной простыне в поисках тепла, которого здесь нет уже два года, и в ту одну милосердную секунду между сном и явью я забываю. Забываю, что его сторона кровати всегда будет пуста. Забываю, что сколько ни тянись — его не вернуть. А потом я вспоминаю. Потолок в спальне — всё тот же бледно-серый. Макс хотел покрасить его в голубой, говорил, что это будет похоже на пробуждение под небом. Я назвал это бредом, сказал, что никто не смотрит на потолки, что серый вполне нормальный. Мы проспорили из-за этого целое воскресенье: он размахивал образцами красок по всей квартире, а я притворялся, что раздражен. Мы так и не покрасили. Сейчас я жалею об этом. Сейчас я отдал бы всё, чтобы проснуться под голубым потолком, который выбрал он, чтобы сохранить этот крошечный кусочек его желаний в самом каркасе этого дома. Я лежу семнадцать минут, прежде чем убеждаю себя пошевелиться. Я считал. Семнадцать минут вглядывания в серый потолок, позволяя горю осесть в груди, как осадку, — тяжёлому и привычному. По утрам на это уходит больше времени. Иногда я вообще не встаю. Сегодня встаю. В квартире стоит та особенная тишина, которая бывает только в пустых пространствах, — будто само безмолвие обрело вес. Мои ноги знают дорогу на кухню лучше, чем глаза: мимо книжной полки, где романы Макса всё ещё стоят там, где он их оставил; мимо кресла, в котором он читал, закинув ноги на подлокотник; мимо крючка у двери, где до сих пор висит его куртка. Я не смотрю на куртку. Я никогда не смотрю на куртку. Кухня маленькая, едва хватает места для двоих, чтобы разойтись, и мы вечно над этим шутили. Танцевали друг вокруг друга, пока готовили завтрак, воруя поцелуи между кофеваркой и плитой. Макс находил мою талию своими руками, пока я делал вид, что возмущён вторжением. Я ставлю на стойку две чашки. Я делаю это каждое утро уже два года. Я знаю, что это патология. Знаю, что это заставило бы Пьера смотреть на меня с той складкой между бровей, которую он всегда прячет за шутками. Но то утро, когда я поставлю только одну чашку, станет утром, когда я признаю, что он действительно ушёл. А я ещё не готов к этому утру. Кофеварка шипит, наполняя кухню запахом, который всё ещё напоминает мне о нём. Кофе всегда делал он. Утверждал, что его метод лучше, хотя пользовался той же самой кофеваркой, что и все. — Дело в намерении, — ухмылялся он, глядя на меня поверх своей кружки. — Ты должен хотеть, чтобы кофе был хорошим. — Кофе так не работает. — Это не так, как работает кофе по-твоему. Но ты ошибаешься. Боже, как я скучаю по нашим спорам о пустяках. Я разливаю кофе по обеим чашкам, добавляю молоко в свою, как люблю. Его оставляю чёрным, как он любил. Потом сажусь за маленький столик у окна и смотрю, как пар поднимается над чашкой, из которой никто никогда не отопьёт. Снаружи Париж просыпается. Сквозь стекло доносятся звуки улицы: мотор машины, кто-то окликает соседа, далёкий лязг кафе, расставляющего стулья. Город продолжает жить, невзирая на моё горе. Ему плевать, что два года назад весь мой мир рухнул на мокрой дороге в трёх кварталах отсюда. Макс ехал домой. Об этом мне сказала полиция. Я сам собирал эту картину из их осторожных, мягких слов. Он ехал домой, грузовик проехал на красный, дождь сделал асфальт скользким, а физика сделала то, что всегда делает, когда маленькая машина встречается с большим грузовиком на скорости. Он ехал домой ко мне. Но так и не доехал.

***

Галерея открывается в десять, значит, выходить нужно в половине десятого, если идти пешком. Раньше я ездил на метро, но теперь не могу. Мы с Максом часто ездили вместе, его рука находила мою в переполненных вагонах, и теперь каждая станция метро кажется мне склепом. Поэтому я иду пешком. Сорок минут по парижским улицам, мимо кафе и книжных лавок, мимо всех тех маленьких красивых вещей, которые Макс вечно останавливался разглядывать. — Смотри, — говорил он, застывая посреди тротуара, чтобы поглазеть на витрину, или на удачный граффити, или на то, как свет падает на здание под определённым углом. Он замечал всё. Он заставлял замечать и меня. Теперь я иду, уставившись в тротуар, стараясь не видеть. Галерея — моё убежище. Единственное место, где я могу потеряться в работе, которая не требует от меня чувств. Каталогизировать картины, проверять подлинность, писать описания для аукционных каталогов. Задачи, которые занимают ум, не касаясь сердца. Мадам Бомон поняла это, когда нанимала меня три года назад, — поняла, что мне нужно чем-то занять руки, пока моё сердце занято любовью. Теперь она понимает иначе. — Шарль. Она перехватывает меня до того, как я успеваю дойти до кабинета. В руках у неё две чашки кофе. Она всегда приносит кофе, даже когда я уже пил, даже когда я не допиваю то, что она даёт. — Как вы сегодня? — Нормально. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Она изучает меня своими острыми тёмными глазами, которые ничего не упускают. Каталогизирует меня так же, как я каталогизирую картины: состояние, происхождение, оценочная стоимость. Интересно, что она видит. Интересно, может ли она сказать, что этим утром я снова поставил две чашки, что я семнадцать минут смотрел в потолок, что я прошёл сорок минут по Парижу и ничего не увидел. — Пьер звонил, — наконец говорит она. — Он звонит каждую неделю. — Он волнуется за вас. — Он всегда волнуется за меня. — Возможно, потому что вы даёте ему для этого повод. — Она вкладывает чашку мне в руки, тёплый керамический бок касается ладоней. — Он говорил, что приедет на выходные. — Я знаю. Он уже несколько месяцев грозит приездом. — «Грозит», — она поднимает бровь. — Интересное слово для друга, который вас любит. — Пьер любит меня так, что пытается починить. А я не нуждаюсь в починке. — Не нуждаетесь? Я не отвечаю. Потому что мы оба знаем, каким был бы ответ. И оба знаем, что это была бы ложь. Утро проходит в привычном монотонном ритме работы. Я каталогизирую новое приобретение — пейзаж Дерена, который нуждается в аутентификации, прежде чем его можно будет продать. Работа кропотливая, требует концентрации ровно настолько, чтобы мой ум не ускользал слишком далеко на опасную территорию. Максу понравилась бы эта картина. Когда мы встретились, он мало что смыслил в искусстве, но он учился. Учился, потому что это любил я, потому что хотел понимать то, что важно для меня. В итоге он мог посмотреть на картину и рассказать мне о ней то, чего я не заметил: связи и смыслы, которые мой натренированный глаз упустил. — Ты смотришь сердцем, — сказал я ему однажды. — Это редкость. — Ты научил меня, как смотреть. — Он пожал плечами. — Я просто смотрел тем, что у меня было. Я слишком долго смотрю на Дерена, а когда моргаю, глаза оказываются мокрыми. Так работает горе — я понял. Не постоянная волна, а засада. Оно прячется в обычных моментах и нападает без предупреждения. Картина, которая понравилась бы Максу. Песня из чужого радио. Запах сандалового одеколона от проходящего мимо бизнесмена. Триггеры повсюду, и я научился обходить большинство из них, но некоторые до сих пор застают врасплох. Некоторые до сих пор ставят на колени. Я закрываю дверь кабинета и позволяю себе три минуты молчаливых слёз: лицо в ладонях, плечи трясутся от усилий сохранить тишину. Три минуты — всё, что я позволяю себе на работе. Дома я позволяю больше. Дома никто не услышит. Когда три минуты проходят, я вытираю лицо, поправляю рубашку и возвращаюсь к Дерену, словно ничего не случилось.

***

Пьер приезжает в субботу, как и обещал. Он стоит в моём дверном проёме с чемоданом в одной руке и бутылкой вина в другой, его лицо слишком быстро сменяет одно выражение другим. Облегчение от того, что я открыл дверь. Беспокойство о том, что он видит на моём лице. Решимость починить то, что нельзя починить. — Ужасно выглядишь, — говорит он. — И тебе привет. — Я серьёзно, Шарль. Когда ты в последний раз нормально ел? — Я хорошо питаюсь. — Ну и когда? Я пытаюсь вспомнить и не могу. Это уже ответ. Пьер проходит мимо меня в квартиру, и я вижу, как меняется его лицо, когда он осматривается. Неменяная мебель. Книги на своих полках. Куртка на своём крючке. Две кофейные чашки на кухонной стойке после утреннего кофе. — Шарль. — Голос у него стал мягким, отчего у меня сжимается горло. — Прошло два года. — Я знаю, сколько прошло. — Его вещи всё ещё повсюду. — Я знаю, где его вещи. — Это нездорово. — Я знаю, что здорóво, а что нет. — Я слышу резкость в своём голосе и пытаюсь её смягчить. Пьер не заслужил моей злости. Пьер только и делал, что любил меня, эти два самых худших года в моей жизни. — Я не готов. — К чему? — Признать, что его нет. Пьер ставит чемодан и вино на пол, а потом пересекает комнату и обнимает меня. Так, как я не знал, что мне нужно. Я стою в его руках напряжённый, сопротивляюсь какой-то миг, а потом что-то ломается, и я вцепляюсь в него так, будто он — единственная твёрдая вещь в мире, который стал жидким с того дня, как Макс умер. — Его нет, — тихо говорит Пьер. — Шарль, его уже два года как нет. — Я знаю. — Правда? Потому что эта квартира выглядит так, будто ты ждёшь, что он вот-вот войдёт в дверь. — Может, так и есть. — Шарль... — Я знаю, что он мёртв, Пьер. Я знаю, что он не вернётся. Я знаю, что каждый раз, когда я ставлю две чашки для кофе, каждый раз, когда оставляю место для него в постели, каждый раз, когда прохожу мимо его куртки, не глядя на неё, я просто... отсрочиваю неизбежное. — Я отстраняюсь, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Но неизбежное — это момент, когда мне придётся жить в мире, где его больше нет. А я не готов к этому миру. Лицо Пьера искажено такой болью, что мне становится стыдно за свою честность. — Ты уже живёшь в этом мире. — Нет. Я выживаю в нём. Это разные вещи. — В чём разница? — Жить — значит двигаться вперёд. Выживать — значит стоять на месте. — И ты хочешь стоять на месте вечно? — Я хочу стоять на месте, пока не перестанет болеть внутри от движения. — Шарль, это никогда не перестанет болеть. Горе так не работает. Ты не пережидаешь его — ты проходишь через него. Ты должен позволить себе чувствовать, перерабатывать, пережить это. А не избегать. Я знаю, что он прав. Я знал это два года. Но знать и делать  — разные вещи, и каждый раз, когда я думаю о том, чтобы убрать книги Макса, или отдать его одежду, или снять куртку с крючка, мою грудь сдавливает такая паника, что я едва могу дышать. — Не могу, — просто говорю я. — Пока не могу. Пьер долго смотрит на меня, и я вижу, как он решает: давить или отступить. И он отступает — потому что Пьер всегда знал, когда нужно вовремя сделать шаг назад. — Ладно, — наконец говорит он. — Пока не можешь. Но, Шарль... скоро. Вскоре, ты уже должен начать. Потому что это? — Он обводит рукой квартиру, святилище, которое я построил вокруг отсутствия Макса. — Это не честь ему. Это ты заживо хоронишь себя вместе с ним. — Может, я этого и хочу. — Нет. Ты хочешь, чтобы он не был мёртв. А поскольку это невозможно, ты согласился на следующее: притворяться, что его нет. — Пьер берёт меня за руки. — Он бы этого для тебя не хотел. И ты это прекрасно знаешь. — Знаю. — Он любил тебя. Он хотел бы, чтобы ты жил. — Знаю. — Тогда почему ты не можешь? Вопрос повисает в воздухе — не имеющий ответа. Я даже не пытаюсь ответить. Почему я не могу жить? Потому что жить значит принять. Потому что принять значит отпустить. Потому что отпустить — это предательство, забвение, убийство его снова собственными руками. Потому что если я отпущу его — что останется?

***

В ту ночь, после того как Пьер заснул в гостевой комнате, я стою в дверях спальни, которую мы делили с Максом. Кровать застелена, как всегда, свежим бельём, которое я меняю каждую неделю, хотя сплю только на одной стороне. Подушка Макса всё ещё лежит там, где лежала всегда, слегка взбитая, ждёт головы, которая никогда не опустится на неё снова. Его тапочки всё ещё стоят под кроватью с его стороны, аккуратно, будто он может выйти из ванной в любую минуту и надеть их. Я пересекаю комнату и сажусь на его сторону кровати. Матрас прогибается под моим весом, пружины тихо скрипят, и я гадаю — таким ли это было, когда садился он. Также ли кровать держала его, как держит меня сейчас. Его тумбочка не изменилась: книга, которую он не дочитал, стакан для воды, очки для чтения, аккуратно сложенные поверх стопки бумаг. Я вытирал пыль вокруг этих предметов два года, никогда не двигая их. Никогда не рассматривая, что это за предметы. Сегодня я смотрю. Книга — какой-то роман, французский и литературный, который он читал, чтобы произвести на меня впечатление. Он вечно пытался произвести на меня впечатление — даже через три года отношений, даже после того, как мы видели друг друга в самом дерьмовом состоянии. — Я хочу быть достойным тебя, — сказал он однажды, и я рассмеялся, потому что он уже был достоин. Всегда был достоин. Был самым достойным человеком, которого я знал. Я беру книгу и открываю там, где лежит его закладка. Страница 247 из 312. Он почти дочитал. Закончил бы в ту ночь, наверное, если бы доехал до дома. Он лежал бы допоздна с книгой, пока я притворялся, что меня раздражает свет лампы, а утром рассказал бы мне, что думает: удовлетворительная ли концовка, стоила ли история того, чтобы её читать. Он так и не узнал, чем всё кончилось. Я аккуратно закрываю книгу, кладу её точно на место. И тут замечаю бумаги под его очками — что-то привлекает моё внимание. На верхней странице написано моё имя. Руки трясутся, когда я поднимаю очки и беру бумаги. Это письмо. Написанное аккуратным почерком Макса. Датировано тремя днями до его смерти. Мой самый дорогой Шарль... Я перестаю читать. Я не могу дышать. Я был в этой комнате тысячу раз за два года — и ни разу не сдвинул его очки. Ни разу не посмотрел, что под ними. Письмо. Он написал мне письмо. И не отдал его. А теперь прошло два года, он ушёл, а я держу его слова в руках, будто они из стекла. Я складываю письмо, не читая дальше, и прижимаю к груди — чувствую, как бумага хрустит о рубашку. Не сейчас. Я не могу читать это сейчас. Не с Пьером в соседней комнате. Не тогда, когда моя защита разбита вдребезги днём, в которой меня слишком хорошо видели. Но скоро. Скоро я прочитаю его. Скоро я услышу его голос ещё раз — сохранённый в чернилах и бумаге, ждавший меня всё это время. Скоро. Я кладу письмо обратно туда, где нашёл. Очки сверху. Всё точно как было. Потом перехожу на свою сторону кровати, ложусь и смотрю в серый потолок, который Макс хотел сделать голубым. — Я нашёл твоё письмо, — шепчу я в пустую комнату. — Прочитаю, когда буду готов. Тишина не отвечает. Она никогда не отвечает. Но где-то в этой тишине мне чудится его голос. Ждёт меня, как он всегда ждал. Терпеливый, каким он всегда был. Всё ещё любящий меня — оттуда, где бы он ни был сейчас. Я пытаюсь, — думаю я. — Я пытаюсь прийти в себя. Я пытаюсь понять, как существовать без тебя. Я пытаюсь, Макс, честно, я пытаюсь. Потолок остаётся серым. Квартира остаётся тихой. А где-то в городе часы бьют полночь, отмечая очередной прожитый день. Очередной день без него. Очередной день — ближе к тому моменту, когда мне придётся принять, что он никогда не вернётся. Но не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня. Сегодня я просто хочу лежать в кровати, которую мы делили, и притворяться, что он всё ещё здесь. Завтра я попробую быть сильнее. Завтра.