Стекло

— Ты становишься похож на него, — сказал я, не глядя на Дазая. Мы стояли на крыше Агентства. Осенний ветер трепал мои волосы — рыжие, давно не стриженные, они лезли в глаза. Я был в своей обычной одежде: чёрные облегающие джинсы, тёмно-серое пальто, под ним — простая футболка, на ногах — тяжёлые ботинки со стальными вставками. Боевой вариант. Я почти никогда не снимал их. Даже когда пил кофе на крыше. Дазай стоял у перил. Он был одет как всегда в последнее время — в своё «агентское», но выглядело это… иначе. Чёрные брюки, белая рубашка (всегда идеально выглаженная, как будто он только что от портного), поверх — длинное пальто песочного цвета, которое доходило почти до щиколоток. На шее — бинты. Не медицинские, нет — декоративные, но я знал, что под ними шрамы. Шея обмотана плотно, несколько слоёв, концы аккуратно заправлены под воротник рубашки. Волосы — тёмно-каштановые, почти чёрные, — спадали на лоб, закрывая правый глаз. Он никогда не убирал их. Как будто прятался за этой прядью. Но сейчас его лицо было не таким, как обычно. Не было привычной ленивой ухмылки, не было притворной скуки. Дазай смотрел вниз, на город, и в его профиле было что-то… тяжёлое. Скулы заострились сильнее обычного, под глазами залегли тени — он плохо спал последние недели. Губы сжаты в тонкую линию. Даже его осанка изменилась: он не стоял, а почти висел на перилах, как будто его тело было слишком тяжёлым для костей. — На кого? — переспросил он лениво. Но голос не совпадал с позой. Слишком ровный. Слишком пустой. — На себя прежнего. Из мафии, — сказал я, чувствуя некую тяжесть в груди. Тишина. Дазай не обернулся, но воздух вокруг него стал плотнее. Я чувствовал это даже на расстоянии. Как будто он включил невидимую стену между мной и собой. — Чуя, — голос Дазая стал мягким, почти ласковым. Я знал этот тон — это была маска. Когда он говорил так, он прятал настоящего себя за слоем шёлка и улыбок. Таким тоном он мог умаслить кого угодно. — Ты преувеличиваешь. Я просто… — Ты убил троих на прошлой неделе, — перебил его я. — Не в бою. Не на задании. Просто выследил их и убил. Без приказа. Без какой-либо нужды. Дазай замолчал. Настоящее молчание. Не то, которым он игрался с оппонентами. То, в котором он не знал, что сказать. Я ждал. Смотрел на его спину — пальто песочного цвета казалось слишком светлым для него сейчас. Для того, кем он становился. Слишком «агентским». Слишком правильным. А он сам был неправильным. Сломанным изнутри. — Ты теряешь себя, — сказал я тише, будто просебя. — Я вижу это. Когда ты смотришь на врагов, в твоих глазах нет ничего. Пустота. Как было раньше. — Может быть, — наконец ответил он. — А может быть, я просто стал честнее. Я всегда был таким, Чуя. Просто раньше я лучше притворялся. Он повернулся ко мне. Я ожидал увидеть привычную маску — скуку, насмешку, холод. Но вместо этого увидел усталость. Такую глубокую, что она казалась частью его лица. Под глазами — синева, как после недели бессонницы. Бинты на шее сбились — он постоянно теребил их, когда нервничал, хотя делал вид, что нет. И сейчас край бинта чуть оттопыривался, открывая край старого шрама. — Не позволяй этому съесть тебя, — сказал я с напором. — Ты не монстр. Ты никогда им не был. Дазай усмехнулся. Криво. Грустно. Эта усмешка не коснулась глаз — они остались пустыми. — Ты единственный, кто так думает. — Значит, я единственный, кто прав, — ответил я, чувствуя несправедливость в его словах. — Я верну тебя. Как бы далеко ты ни ушёл. Даже если придётся самому упасть в эту пропасть, чтобы вытащить тебя оттуда. Он смотрел на меня долго. Очень долго. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх? Боль? Я не был уверен. Но его пальцы, спрятанные в карманах пальто, сжались. Я видел, как натянулась ткань. — Не делай глупостей, Чуя, — сказал он наконец и отвернулся. В его голосе будто дрогнуло что-то. Я сжал банку с кофе так, что она помялась под пальцами.

«Слишком поздно, — подумал я. — Я уже решил».

***

Он лгал. Я знал, что он лгал. Чуя стоял напротив, и я видел каждую деталь. Его рыжие волосы — вечно растрёпанные, как будто он только что встал с кровати или только что вышел из драки. Шрам на скуле — тонкая белая линия, которую он получил в какой-то уличной потасовке ещё до мафии. Глаза — ярко-синие, почти неестественные, сейчас они смотрели на меня с вызовом. И с болью. Он всегда плохо скрывал боль. Он был одет в свою обычную униформу: чёрные джинсы, обтягивающие его бёдра и колени, потёртые на сгибах — от постоянных движений, прыжков, драк. Тёмно-серое пальто, расстёгнутое, под ним — простая чёрная футболка, которая облегала его грудь и плечи. На ногах — тяжёлые ботинки «Мартинсы», начищенные до блеска, но с потёртостями на носках. Он носил их годами. Он вообще не любил менять вещи. Сейчас Чуя стоял, чуть ссутулившись, руки в карманах пальто. Это была его поза защиты — когда он злился или боялся, он прятал руки. Не кулаки — их он показывал всем. А вот ладони… Чуя всегда прятал ладони. Я не знал почему. Может быть, потому что в них была его уязвимость. Чуя сказал: «Ты становишься похож на себя прежнего». Но проблема была не в этом. Проблема была в том, что он был чертовски прав. Я действительно возвращался в то состояние. Не потому, что хотел. Не потому, что выбирал. А потому, что тьма — это не то, от чего можно убежать. Тьма — это то, что внутри тебя. И чем дольше ты притворяешься, что её нет, тем глубже она прорастает внутрь. Когда-то давно я дал обещание. Оде. Ему. Себе. Не знаю уже кому точно. Слова были красивые: «Я найду смысл жить. Я не буду больше искать лёгкую смерть. Я попробую остаться человеком». Я тогда почти поверил. Но тьма не уходит от обещаний. Она просто ждёт, когда ты устанешь притворяться. И сейчас, глядя на свои руки — бледные, дрожащие, в старых шрамах между пальцами, — я понимал, что то обещание стало призраком. Оно было. Где-то. Когда-то. Но смысла в нём не осталось. Какой смысл в обещании жить, если внутри тебя уже ничего не живёт? Внутри меня всё мертво. Я убил тех троих не потому, что они были врагами. Я убил их, потому что мог. Потому что в тот момент мне захотелось почувствовать что-то — а убийство было единственным, что ещё вызывало у меня хоть какие-то эмоции. Я посмотрел на свои руки снова. Длинные пальцы, бледная кожа, старые шрамы между пальцами — от осколков, от ножей, от собственных глупостей. Сегодня я надел новую рубашку — белую, свежую, — но манжеты уже успели испачкаться в чернилах. Я постоянно рисовал на полях документов, когда не мог спать. А не мог я спать почти всегда. Это пугало меня. Но не так сильно, как пугал взгляд Чуи, когда он говорил мне об этом. В его глазах не было осуждения. Там была боль. Боль за меня. И это было хуже всего. Отвратительнее всего. — Ты единственный, кто так думает, — сказал я с долей меланхолии в голосе. — Значит, я единственный, кто прав, — ответил он с напором. И в этот момент я понял, что он задумал что-то. Я видел это по его лицу — по тому, как дёрнулся уголок его рта, как его синие глаза сузились, как он сжал банку с кофе так, что побелели костяшки. По тому, как напряглись мышцы его шеи — я всегда замечал это перед дракой.

«Останови его, — закричал внутренний голос. — Схвати за плечи. Запри в подвале. Скажи, что ты не переживёшь, если он уйдёт. Скажи, что он — единственное, что ещё держит тебя на этой стороне. Скажи правду»

Но я не мог. Потому что если бы я сказал это вслух — он бы остался. А если бы Чуя остался из-за меня — я бы стал для него такой же тюрьмой, как когда-то был для Оды. Я не имел такого права. Я открыл рот и вместо всего этого сказал: — Не делай глупостей, Чуя — холодно и равнодушно ответил я. Как будто мне всё равно. Как будто он для меня — просто бывший партнёр, с которым свела работа. Чуя не ответил. Он просто смотрел на меня. Я отвернулся к краю крыши, чтобы он не видел моего лица. Потому что если бы он увидел — он бы понял, как сильно я боюсь. Не за себя. За него. Чуя был единственным, кто ещё держал меня на этой стороне. Если он упадёт — я последую за ним. И я не знал, что страшнее: потерять его или последовать за ним в пропасть.

***

День первый. База Синдиката. 09:42.

Я ненавидел этот план с самого начала. Когда Мори — сам Мори Огай, глава Портовой мафии — предложил «временное сотрудничество», президент Детективного Агентства Фукудзава согласился на это только потому, что ставки были слишком высоки. «Синдикат Серой Зоны» похищал носителей способностей. Не для переговоров. Не для выкупа. Для экспериментов. Их база считалась неприступной, а их глава — настолько параноидальным, что обычная операция по спасению была обречена на провал. Им нужен был кто-то внутри. Им нужна была приманка. Чуя Накахара вызвался добровольно. — Нет, — сказал я, когда услышал это на брифинге. — Это самоубийство. Я стоял у карты в своём обычном костюме — тёмно-синяя тройка, всегда застёгнутая на все пуговицы, даже когда жарко. Галстук завязан идеальным узлом. Волосы аккуратно зачёсаны назад, ни одного выбившегося локона. Я выглядел так, будто только что с презентации в банке. Это была моя броня. Когда я одет безупречно — я чувствую контроль. — Это стратегия, — ответил Чуя спокойно, поправляя перчатки. — Я самый живучий из всех вас. И самый быстрый. Если что пойдёт не так — я выберусь. — Если что-то пойдёт не так, то они убьют тебя до того, как мы успеем войти, — возразил я. — Поэтому вы не допустите, чтобы что-то пошло не так, — Чуя усмехнулся в своей манере. — Просто делайте свою работу. А я сделаю свою. Я посмотрел на Дазая. Он сидел в углу, сложив руки на груди, и молчал. Его лицо было пустым. Ни возражений. Ни поддержки. Ничего. — Ты согласен с этим? — спросил я его. Дазай поднял на меня глаза. На секунду мне показалось, что я вижу в них что-то? Но это что-то исчезло так быстро, что я решил, что мне показалось. — У Чуи есть свои причины, — сказал Дазай абсолютно ровным голосом. — И он прав. Он самый живучий. Если кто и выживет в этой мясорубке — то только он. — Ты не ответил на вопрос, — отчеканил я. — Я ответил, Куникида-кун. Просто ты не услышал, что хотел. Я не настаивал, но решение Чуи меня всё равно не устраивало. Теперь, стоя за односторонним стеклом и глядя на то, что осталось от Чуи за первые три часа плена, я понял, что мои опасения были более чем оправданы. Они не били его. Пока нет. Они просто… ломали. Чуя висел на цепях. Его ноги не касались пола. Голова была опущена на грудь. На лице — кровь. Светло-серая футболка, которую он надел сегодня утром, превратилась в тёмно-бурую тряпку. Пальто с него сняли — он был только в этой футболке и джинсах. Я видел, как дрожат его руки. Палач — здоровенный мужик с выбритым затылком — ходил вокруг него, как зверь вокруг добычи. Он не торопился. Он наслаждался. — Ты знаешь, кто тебя продал? — спросил палач. Голос у него был низкий, вкрадчивый. — Твои же люди, Накахара-кун. Всегда найдутся те, кто готов продать друга за пару монет. Чуя не ответил. — Мы знаем, что ты не простой боец, — продолжил палач. — У тебя есть способность. Очень редкая. Очень ценная. Наш босс хочет её. Поэтому у тебя есть два варианта: либо ты сотрудничаешь и живёшь, либо… Он не закончил. Вместо этого он резко ударил Чую в живот. Я вздрогнул. Дазай — стоявший рядом со мной — не шелохнулся. Чуя выдохнул. Сквозь зубы. Не закричал. — …либо ты умираешь медленно и мучительно, — закончил палач. — Выбор за тобой. Чуя медленно поднял голову. Его глаза — мутные, но всё ещё ярко-синие — смотрели куда-то в пространство. А потом он улыбнулся. — Я выбираю третий вариант, — сказал он. Голос был хриплым, но спокойным. — Ты дохнешь первым. А я пойду пить кофе. Палач рассмеялся. Ударил снова. На этот раз Чуя закашлялся кровью. Я сделал шаг вперёд. Дазай схватил меня за запястье. Его хватка была неистово сильна. — Не сейчас, — сказал он. Я посмотрел на него. Его лицо было по-прежнему пустым, но его пальцы впивались в мою руку так сильно, что я чувствовал, как они дрожат. Песочное пальто было расстёгнуто, рубашка выбилась из брюк сзади — я видел это, когда он поворачивался. Бинты на шее сбились. Он выглядел так, будто сам прошёл через пытки. Но он просто стоял и смотрел. — Ты что, не видишь? — прошипел нервно я. — Они же его убьют! — Если мы войдём сейчас, они убьют его точно, — ответил спокойно Дазай. — И убьют всех остальных пленников. Ты готов взять на себя ответственность за их смерть? Я тут же замолчал. — Тогда стой и смотри, — сказал Дазай, отпуская мою руку. — Стой и считай. Как я. Он снова повернулся к стеклу. Я стоял и смотрел. И считал. Каждый удар. Каждую каплю крови. Я ненавидел этот план с самого начала. Теперь я ненавидел его ещё сильнее.

***

День первый. Пыточная. 11:15.

Боль была странной. Я ожидал, что будет хуже. Было больно — чёрт, было очень больно — но организм привыкал. Или это шок? В целом уже было неважно. Важно было другое: Дазай там. За стеклом. Я не видел его. Только своё отражение. Но я знал, что он там. Я чувствовал его взгляд. Он был тяжёлым. Горячим. Как будто Дазай пытался передать мне свою силу через это стекло. Я посмотрел на себя в отражении. Моя футболка — когда-то светло-серая — теперь была тёмно-красной почти до пояса. Джинсы порвались на колене — там, где меня били дубинкой. Ботинок на правой ноге расшнуровался, и шнурок волочился по полу, собирая пыль и кровь. Мои волосы — рыжие, вечно растрёпанные — слиплись от крови на виске. Я чувствовал, как она течёт у меня по щеке. Но глаза… глаза всё ещё были моими. Синими. Живыми. Палач ударил снова. На этот раз по рёбрам. Я услышал хруст. Или мне показалось? — А я погляжу, ты у нас упрямый, — сказал палач. — Я люблю упрямых. С ними интереснее. — Рад, что тебе нравится, — прохрипел я. — Я всегда стараюсь угодить. Он рассмеялся. Ударил по лицу. Мир на секунду потемнел, а потом вернулся — размытый, красноватый. Я сфокусировал взгляд на стекле. На своём отражении — разбитом, кровавом, почти неузнаваемом.

«Ты смотришь? — спросил я мысленно, будто сейчас говорил с ним. — Ты видишь, что они делают со мной?»

Палач подошёл ближе. В его руке появился нож. — Может быть, сменим тактику? — сказал он, проводя лезвием по моей щеке. — Может быть, ты заговоришь, если я начну отрезать кусочки? Я посмотрел на него. В его глазах было любопытство. Не злоба. Не ненависть. Просто… интерес. Как у ребёнка, который разбирает игрушку. — Режь, — сказал я. — Всё равно отрастут. Я быстро регенерирую. Это было не совсем правдой. Моя регенерация была медленной. Но он не знал. Палач нахмурился. Кажется, мой ответ его разочаровал. — Тогда, может быть, другой подход? — он убрал нож. — Может быть, нам стоит поговорить о твоём дружке? О том, кто стоит за стеклом? Моё сердце пропустило удар. — Что? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — О, не думай, что мы не заметили, — палач хитро улыбнулся. — У нас везде камеры. Мы знаем, кто эти двое «наблюдателей». Один — детектив из Агентства. А второй… Он замолчал, специально давая мне время подумать.

«Он блефует, — подумал я в ту же секунду. — Не может быть, чтобы они знали».

— Второй — просто наёмник, — сказал я максимально спокойно. — Мы заплатили ему, чтобы он был свидетелем. — Правда? — палач притворно удивился. — А мне сказали, что это Осаму Дазай. Бывший исполнитель Портовой мафии. Тот самый, которого называют Демоническим вундеркиндом. Я промолчал. — И что, этот Дазай стоит сейчас за стеклом и смотрит, как тебя пытают? — палач покачал головой с притворным осуждением. — И не вмешивается? Интересные, однако, у вас отношения. Он отошёл к столу с инструментами. Я смотрел на стекло.

«Дазай, — подумал я в этот же момент. — Если они знают… если они действительно знают…»

— Не волнуйся, — сказал палач, выбирая новый инструмент. — Мы не тронем твоего дружка. Пока. Он нам нужен живым. Для переговоров. — Он не мой дружок, — сказал я упрямо. — Конечно, — палач усмехнулся, будто он не верил моим словам. — Конечно. Он подошёл ко мне с чем-то похожим на плоскогубцы.

«Держись, — сказал я себе. — Держись. Он придёт. Он всегда приходит».

Я верил в это. Потому что если бы я перестал верить — я бы уже сломался.

***

День первый. Смотровая. 15:30.

Я стоял у стекла уже шесть часов. Ноги затекли. Спина болела. Пальто — моё любимое, песочное — промокло от пота на спине. Я чувствовал, как рубашка прилипла к лопаткам. Бинты на шее намокли — от пота или от крови из старой раны, я не знал. Я перестал чувствовать разницу. Куникида сидел в углу. Он выглядел так же, как всегда — идеальный костюм, аккуратные волосы. Но я заметил, что он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Это был признак того, что он на пределе. Куникида никогда не расстёгивал пуговицы на людях. — Ты что, каменный? — спросил он в своей нервной манере. — Как ты можешь просто стоять и смотреть? — А что ты предлагаешь? — ответил я с перманентным спокойствием, не оборачиваясь. — Я предлагаю сделать хоть что-нибудь! — Я знаю, — сказал я тихо. — Я считал. — Зачем? Я повернулся к нему. Он вздрогнул — видимо, моё лицо выглядело плохо. Я знал, что выгляжу плохо. Я чувствовал свои впалые щёки, свои горящие глаза, свои потрескавшиеся губы. — Если я перестану считать, — сказал я, будто нахожусь в некоем бреду. — я начну думать. Если я начну думать — я пойму, что не могу этого вынести. Если я пойму это — я войду туда. И тогда всё, что Чуя вынес за эти шесть часов, будет зря. Куникида смотрел на меня. В его глазах было непонимание. И страх. Не за Чую. За меня. Я снова повернулся к стеклу. Чуя висел на цепях. Его футболка — серая сегодня утром — теперь была чёрной от крови. Я видел, как она облепила его тело. Как джинсы порвались на колене. Как его рыжие волосы слиплись и потемнели.

«Ты спишь? — подумал я, глядя на него. — Надеюсь, ты спишь. Во сне боль не чувствуется».

В этот момент я вспомнил его слова на крыше: «Я верну тебя».

«Ты тоже не уходи, Чуя, — подумал я. — Не уходи туда, откуда я не смогу тебя вернуть».

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Белые манжеты рубашки были испачканы в крови — не Чуи. Моей. Я впился ногтями в ладони, чтобы не закричать. В комнату вошёл охранник. Он посмотрел на Чую, потом на стекло — прямо на меня. И улыбнулся. Я не ответил на улыбку. Я просто стоял и смотрел. И считал. Секунды. Минуты. Часы. Вдохи Чуи. Количество крови на полу. Я считал всё. Потому что если бы я перестал считать — я бы умер.

***

День второй. Смотровая. 08:15.

Я не спал всю ночь. Мой костюм — тёмно-синяя тройка — помялся. Я сидел в нём, прислонившись к стене, и чувствовал, как ткань натягивается на плечах. Я всегда гордился своей выправкой. Сейчас я сидел, ссутулившись, как старик. Пиджак расстегнут, галстук сбит набок, волосы выбились из укладки и падали на лоб. Я выглядел так, будто меня самого пытали. Дазай не спал. Он стоял у стекла уже двадцать три часа. Его песочное пальто было измято, как будто он катался в нём по полу. Рубашка выбилась из брюк сзади — я видел это, когда он поворачивался. Бинты на шее сбились в комок, открывая край старого шрама — багрового, неровного. Я никогда не видел его шрамов так близко. Я принёс ему кофе. Он не взял. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал я, пытаясь скрыть своё беспокойство. — Я не упаду, — ответил он. Голос был сухим, безжизненным. Глаза — пустыми. Но когда он повернулся ко мне, я увидел, как сильно изменилось его лицо за ночь. Скулы выступали так остро, что казалось, кожа вот-вот порвётся. Под глазами — синева, как у мертвеца. Губы потрескались до крови. — Ты выглядишь как покойник, — сказал я ошарашенно. — Чуя выглядит хуже, — ответил он и снова повернулся к стеклу. В пыточной снова началось какое-то движение. Палачи вернулись. Двое. Здоровяк и худой с длинными пальцами. Чуя поднял голову. Его лицо — я видел его впервые за сегодня — было неузнаваемо. Левый глаз заплыл, скула сломана, губа разбита в двух местах. Футболка порвалась на плече, и я видел кровоподтёк — фиолетовый, почти чёрный. Но его глаза — синие — всё ещё горели. — Доброе утро, Накахара-кун, — сказал здоровяк. — Выспался? — Как убитый, — прохрипел Чуя. — А вы? Он огрызался. Даже сейчас. Я невольно усмехнулся. Здоровяк не оценил шутку. Он ударил Чую по лицу. — Буду вежливее, — сказал он, усмехнувшись. Худой подошёл к столу с инструментами. Его пальцы пробежались по металлу — скальпели, щипцы, что-то, похожее на дрель. Он выбрал длинную тонкую иглу. — Сегодня мы попробуем другой метод, — сказал худой. Голос у него был тихий, почти ласковый. — Вчера мы били тебя. Ты не сломался. Сегодня мы будем… разговаривать. Более убедительно. Он подошёл к Чуе и взял его за руку. Ту самую, которой он сжимал свой бокал на брифинге. Ту, которой Чуя показывал на карту, объясняя план. Худой воткнул иглу под ноготь Чуи. Я отвернулся, чувствуя как внутри все переворачивается. Я услышал крик. Не громкий — сдавленный, как будто Чуя пытался сдержать его, но не смог. — Смотри, — сказал Дазай. Его голос был твёрдым. — Я не могу, — ответил я. — Смотри, Куникида-кун, — повторил он. — Ты должен смотреть. Потому что если ты отвернёшься — ты не поймёшь, через что он прошёл. А если не поймёшь — ты не сможешь помочь ему после. Я заставил себя повернуться. Чуя сжимал зубы так сильно, что на губах выступила кровь. Его глаза были широко открыты, но смотрели они не на палача. Они смотрели на стекло. На Дазая. И в этом взгляде было что-то… странное. Не мольба. Не просьба о помощи. Что-то другое. Что-то, чего я не мог понять. «Ты видишь?» — казалось, говорили его глаза. «Ты видишь, что я делаю?» Я посмотрел на Дазая. Он стоял неподвижно. Его лицо было пустым. Но его руки в карманах пальто дрожали. Я видел, как трясётся ткань на бёдрах. — Сколько? — спросил я шёпотом. — Пять, — ответил Дазай. — Пять игл. Он выдержал пять. — Откуда ты это знаешь? — Я считал, — сказал Дазай. — Всегда считаю.

***

День второй. Пыточная. 10:30.

Я потерял счёт иглам после седьмой. Боль была острой. Точечной. Каждая касалась нерва, и мир на секунду исчезал, оставляя только белый шум. Я посмотрел на свои руки. Пальцы — те, в которые вонзали иглы — распухли и посинели. Ногти были чёрными под ногтями — запёкшаяся кровь. Моя футболка превратилась в лохмотья — я видел свою грудь, всю в синяках и ожогах. Ожоги — это вчера. Сигареты. Три штуки. Я помнил каждый. Джинсы держались, но пояс промок от крови — не моей, палача. Я умудрился ударить его головой, когда он наклонился слишком близко. За это меня били ещё десять минут. Но я держался. Потому что знал: Дазай смотрит. Худой палач наклонился ко мне. — Ты удивительный, — сказал он с неким восхищением в голосе. — Обычно люди ломаются после третьей. — Спасибо, — прохрипел я. — Я хожу в спортзал. Он не рассмеялся. В отличие от здоровяка, этот был серьёзным. Методичным. Он не наслаждался болью — он изучал её. Как учёный. — У тебя есть способность, — сказал он. — Я чувствую её. Она спит внутри тебя. Ждёт. Если ты позволишь мне её активировать, я остановлю пытки. — И стать вашим подопытным кроликом? — я попытался усмехнуться, но вместо этого закашлялся кровью. — Нет, спасибо. Я пас. Худой вздохнул. Он взял новую иглу. — Тогда продолжим. Он вонзил иглу мне в плечо. Туда, где вчера был ожог. Я потерял сознание. Когда очнулся, он смотрел на меня с любопытством. — Ты вернулся быстрее, чем я ожидал, — сказал худой. — Твоя регенерация лучше, чем ты показываешь. — Я хорошо скрываю, — прохрипел слабо я. Он покачал головой. — Ты интересный объект, Накахара-кун. Жаль, что ты не хочешь сотрудничать. — Мечтай, — ответил я, выплёвывая сгусток слюны и крови. Он ушёл к столу. Здоровяк занял его место. — Как вижу ты устал от иголок, — сказал он, заметив мой жест. — Хочется чего-то погрубее, да? Он ударил меня по рёбрам. Сломанным. Я закричал — не смог сдержаться. Крик вырвался из горла, и я ненавидел себя за это.

«Не кричи, — говорил я себе, чувствуя адскую боль. — Не показывай им слабость. Не показывай Дазаю, как тебе больно. Он и так видит. Не заставляй его страдать ещё больше».

Но я кричал. Потому что не мог молчать. Боль была слишком сильной.

***

День второй. Смотровая. 12:00.

Он кричал. Я слышал его крик сквозь стекло, сквозь стены, сквозь свою собственную глухоту, которую я пытался выстроить вокруг себя словно барьер.

«Двадцать семь часов, — подумал я, внутренне чувствуя, что поступаю неправильно. Что я предаю его и оставляю одного. — Двадцать семь часов я стою здесь и смотрю. Двадцать семь часов я ничего не делаю».

Куникида сидел на стуле, сжав голову руками. Он не смотрел. Он не мог. И я его не винил. Не мог. Я тоже не мог смотреть. Но я смотрел. Потому что если бы я отвернулся — Чуя был бы один. И он и так был слишком один в этой комнате. Здоровяк бил его по рёбрам. Снова. Снова. Снова. Я считал. Семь. Восемь. Девять. Десять. На десятом ударе Чуя перестал кричать. Он просто хрипел — тихо, надрывно.

«Он теряет сознание, — осознал я в это мгновение. — Если они так продолжат дальше, то он может и не очнуться вовсе».

— Нам нужно что-то сделать, — сказал я. Куникида поднял голову. В его глазах была искра надежды, которая давно теплилась внутри. — Что? Я молчал. Потому что не знал. Если бы я вошёл сейчас — операция провалилась бы. Чуя выжил бы, но все остальные пленники — те, кого мы должны были спасти — умерли бы. И Чуя никогда бы мне этого не простил. Если я не войду — Чуя может умереть. Прямо здесь. Прямо сейчас. Навсегда. — Я не знаю, — сказал я, чувствуя не скрываемую обреченность в голосе. — Я не знаю, что делать. Куникида смотрел на меня. В его глазах надежда сменилась чем-то другим. Разочарованием? Страхом? — Ты — Дазай Осаму, — сказал он уверенно, будто мои слова на него сильно повлияли. — У тебя всегда есть план. — Не всегда, — ответил я. — Не сейчас. Здоровяк остановился. Он посмотрел на Чую, покачал головой и отошёл. — Отдых, — сказал он худому. — Пусть очухается. А то сдохнет — босс будет недоволен. Они вышли. Чуя остался один. Его голова снова упала на грудь. Он не двигался. — Чуя, — прошептал я с надеждой в голосе. — Чуя, ты слышишь меня? Он не ответил. Но я знал, что Чуя слышит. Я знал, потому что его пальцы — те самые, в которые вонзали иглы — слабо сжались в кулак.

«Я здесь, — говорил этот жест. — Я всё ещё здесь».

Я прижался лбом к холодному стеклу. — Держись, — сказал я, нервно сглатывая. — Держись. Я вытащу тебя. Я обещаю. Я не знал, услышал ли он меня. Но я надеялся. Надежда — это всё, что у меня осталось.

***

День третий. Смотровая. 04:00.

Я проснулся от необычной тишины. Не от звука — от его отсутствия. Всю ночь я слышал шаги Дазая. Он ходил по комнате туда-сюда. Туда-сюда. Как маятник. Как часы. Теперь он стоял неподвижно у стекла. Я подошёл к нему. В тусклом свете дежурных ламп его лицо казалось серым. Песочное пальто висело на нём, как на вешалке — он потерял вес за три дня. Я видел это по тому, как сидела ткань на плечах. Рубашка выбилась из брюк полностью. Бинты на шее размотались — я видел шрамы. Много шрамов. Старых. — Дазай, ты в порядке? — Он перестал дышать, — сказал Дазай. Его голос был ровным. Слишком ровным. — Что? — Чуя. Он перестал дышать. Три минуты назад. На двадцать секунд. Я посмотрел на стекло. Чуя также висел на цепях. Его грудь поднималась и опускалась — медленно, но ритмично. — Он дышит, — сказал я, не веря своим глазам и ушам одновременно. — Сейчас — да, — ответил Дазай с тем же спокойствием. — Но три минуты назад он перестал дышать на двадцать секунд. Я думал… — он на моё удивление замолчал. — Что? — Я думал, что он умер, — сказал Дазай. — И я… я обрадовался. Я отшатнулся от стекла. — Что? — Если бы он умер, — продолжил Дазай, не глядя на меня. — Я бы вошёл туда. Я бы убил их всех. Я бы сжёг это место дотла. Весь мир... Дотла... Он повернулся ко мне. В его глазах не было ничего. Пустота. Абсолютная, полная пустота. — Ты понимаешь, Куникида-кун? — сказал он. — Я хотел, чтобы он умер. Потому что его смерть стала бы для меня свободой. — Ты… ты не это имел в виду, — сказал я, пребывая всё ещё в шокированном состоянии. — Ты просто устал. Ты не спал двое суток. — Я никогда не сплю, — ответил Дазай уверенно. — Сон — это когда твой разум отдыхает. Мой разум не отдыхает никогда. Он снова повернулся к стеклу. — Но он жив, — сказал Дазай, не спуская глаз с Чуи, как его личный охранник. — Он жив. И я всё ещё стою здесь. И я всё ещё смотрю. И я всё ещё ничего не делаю. — Потому что ты ждёшь сигнала, — сказал я. — Ты сам сказал. Он даст знак. — А если он не даст знак? — спросил Дазай. Я почувствовал, что его это сильно беспокоит. — Если он решит умереть там, чтобы мы спасли остальных? Что тогда? Я не знал, что ответить. Дазай стоял у стекла, и в его позе было что-то… сломанное. Не физически. Душевно. — Тогда, — продолжил он тихо, почти беззвучно. — Я последую за ним. Куда бы он ни пошёл. Я не понял, что он имел в виду. Или не хотел понимать.

***

День третий. Пыточная. 05:30.

Я умер. Всего на двадцать секунд. Но я помню это. Там было темно. Тихо. И тепло. Как будто я вернулся домой. Я не чувствовал боли. Не слышал криков. Не видел стекла. Я просто… был. А потом меня выдернули обратно. Как будто кто-то схватил меня за шиворот и вытащил из тёплой воды на холодный воздух. Я открыл глаза. Палачи стояли надо мной и спорили. — …нельзя, чтобы он умер, босс будет в ярости! — Он не умер. Видишь? Дышит. — Ещё немного — и всё. Нужно дать ему отдохнуть. — У нас нет времени. Завтра приезжает босс. Он должен быть готов к передаче. Они отошли. Я остался один. Я посмотрел на стекло. На своё отражение. Я выглядел как труп. Лицо — один сплошной синяк. Глаз почти не открывался. Губа разодрана. Футболки почти не было — одни лохмотья на плечах. Джинсы держались на честном слове. Ботинок с правой ноги потерялся — я не помнил, когда. Я был босой на одну ногу. И не чувствовал холода.

«Ты видел это? — подумал я, пытаясь увидеть сквозь стекло Дазая. — Ты видел, как я умирал?»

Я не знал, видел ли он. Но я знал, что Дазай стоял там. Я чувствовал его взгляд. Он был… другим. Более острым. Более отчаянным.

«Держись, — сказал я мысленно, будто посылаю ему призрачную надежду. — Ещё немного. Я дам сигнал. Я обещаю».

Я закрыл глаза и позволил себе отдохнуть. Не потому, что хотел спать — потому что мне нужно было собраться с силами. Скоро. Очень скоро. Я должен был улыбнуться и Дазай должен был понять меня.

***

День третий. Смотровая. 17:00.

Он умер. Всего на двадцать секунд. Но я видел эту картину. Я видел, как его грудь перестала подниматься. Как его лицо стало спокойным — впервые за три дня. Я стоял и смотрел, как он умирает. И ничего не сделал.

«Это свобода, — подумал я, чувствуя призрачное утешение. — Если он умрёт, я войду туда. Я убью их всех. И мне больше не нужно будет стоять здесь».

Но он не умер. Он вернулся. И я снова оказался в этой ловушке. — Дазай, — сказал Куникида. Он стоял рядом. Я не слышал, когда он подошёл. — Тебе нужно поесть. — Не хочу. — Тебе нужно поспать. — Не могу. — Дазай… — Куникида-кун, — я повернулся к нему. — Если вы скажете мне ещё раз, что мне «нужно» что-то сделать, я застрелюсь. Прямо здесь и сейчас. Он тут же замолчал. Я снова повернулся к стеклу. В пыточной было тихо. Чуя спал — или был без сознания. Палачи ушли. Только охранник сидел у двери и ковырялся в телефоне.

«Четыре дня, — подумал я. — Мы договорились на четыре дня. Если через четыре дня он не подаст сигнал, я вхожу. Без приказа начинаю действовать».

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Белые манжеты рубашки были красными — я впился ногтями в ладони, даже не заметив этого. Кровь капала на пол. Песочное пальто было испачкано в пятнах — пот, кровь, грязь. Я выглядел так, будто сам прошёл через пытки или пытался через них пройти.

«Ещё один день, — сказал я себе, молясь мысленно о нём. — Ещё один день, Чуя. Держись. Ещё один день».

Я не знал, выдержу ли я сам. Но я должен был. Ради него.

***

День четвёртый. Смотровая. 09:00.

Четвёртый день был самым страшным. Не потому, что пытки стали жёстче — они были такими же. А потому, что Чуя перестал реагировать. Он висел на цепях, его глаза были открыты, но в них ничего не было. Ни боли. Ни страха. Ни надежды. Футболка превратилась в лохмотья — я видел его спину, всю в синяках, в полосах от ударов, в ожогах. Три ожога. Я считал. Джинсы порвались на обеих коленях. Один ботинок слетел с ноги — Чуя был босой на правую ногу, и его пальцы посинели от холода. — Он сломался, — сказал я, чувствуя холод, который пробежался по спине. — Нет, — ответил Дазай. — Он ждёт. — Ждёт чего? — Сигнала. Я посмотрел на Дазая. Он стоял у стекла, как вкопанный. За четыре дня он не сдвинулся с места. Его лицо превратилось в маску — бледную, осунувшуюся, с провалившимися щеками. Песочное пальто висело на нём, как на вешалке. Бинты на шее размотались почти до конца — я видел шрамы, старые, багровые, которые он всегда прятал. Но глаза… глаза горели. — Какой сигнал? — спросил я, будто это могло мне чем-то помочь. — Что ты ждёшь? В пыточной началось движение. Палачи вошли. Здоровяк и худой. Но с ними был третий — высокий, в дорогом костюме. Босс. — Так вот он, — сказал босс, подходя к Чуе. — Знаменитый Накахара Чуя. Король овец. Исполнитель Портовой мафии. Он взял Чую за подбородок и поднял его голову. Лицо Чуи было неузнаваемо — синяк на пол-лица, разбитая губа, заплывший глаз. Но его глаза — синие — всё ещё были открыты. — Красивый, — сказал босс с некой досадой в голосе. — Жаль, что придётся его окончательно сломить. — Он уже сломан, — сказал худой. — Нет, — ответил босс твердо. — Он просто ждёт. Я вижу это по его глазам. Он отпустил Чую и отошёл. — Кончайте с ним, — сказал он, отмахиваясь от Чуи как от назойливой мухи. — Мне надоело ждать. Здоровяк достал нож. Я схватил Дазая за руку. — Сейчас! — закричал я, не веря, что мой голос может быть таким. — Мы должны войти сейчас! Дазай не двигался. — Дазай! — Жди, — сказал он, стоя на своём. — Он убьёт его! — Жди. Здоровяк занёс нож.

***

День четвёртый. Пыточная. 09:02.

Я видел нож. Он блестел в тусклом свете ламп. Я знал, что через секунду он войдёт в моё тело. Возможно, в сердце. Возможно, в горло. Я не боялся. Странно, да? Четыре дня пыток. Сломанные рёбра, выдернутые ногти, иглы под кожей. И вот сейчас, когда смерть смотрела мне в лицо, я не боялся. Я думал о Дазае. О том, как он стоял у стекла все эти дни. О том, как его руки дрожали в карманах. О том, как он считал — я знал, что он считал. Каждый удар. Каждый крик. Каждый вдох.

«Он выдержал, — подумал я, мысленно улыбаясь. — Он выдержал всё это. Теперь моя очередь».

Я поднял голову. Я посмотрел на стекло. Я не видел его лица — только силуэт. Но я знал, что он там. Я знал, что он смотрит. Я знал, что он ждёт.

«Ты ждал сигнала, — подумал я. — Вот он».

Криво. Кроваво. С разбитыми губами и запёкшейся кровью на зубах. Я улыбнулся.