Стекло

День четвёртый. Смотровая. 09:02.

Он улыбнулся. Я увидел это. Сквозь стекло. Сквозь кровь на его лице. Сквозь четыре дня ада. Он улыбнулся. Мне. Эта улыбка — разбитая, кровавая, почти мёртвая — ударила меня под дых сильнее, чем любой нож. Потому что в ней было всё. Его вера. Его безумие. Его любовь. И его разрешение. Я почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось. И одновременно — загорелось. Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие. Потому что в этой улыбке — разбитой, кровавой, почти мёртвой — было столько жизни, что у меня перехватило дыхание. Он улыбался мне. После всего. После игл под ногтями. После сломанных рёбер. После того, как я стоял и смотрел четыре дня. Он улыбался мне. И в этой улыбке я увидел всё. Его веру в меня. Его любовь. Его безумный, нелепый, невозможный план, ради которого он позволил себя пытать. Ради меня.

«Ты псих, — подумал я с благоговением и ужасом. — Ты абсолютный псих. И я… я люблю тебя за это. Я люблю тебя так, что готов сжечь весь мир. Я люблю тебя так, что готов умереть. Я люблю тебя так, что это убивает меня. И спасает. Одновременно».

Я улыбнулся в ответ. Не своей обычной пустой улыбкой. Настоящей. Безумной. Улыбкой человека, который только что решился на всё.

«Время вышло».

Я не помнил, как разбил стекло. Оно взорвалось осколками — сотни маленьких солнц разлетелись по пыточной, сверкая в тусклом свете ламп. Я не чувствовал, как они режут кожу. Я не чувствовал ничего, кроме одного — Чуя там. Чуя ждёт. Чуя умирает. Я не помнил, как оказался в пыточной. Только ветер в лицо. Только хруст стекла под ногами. Только его силуэт, становящийся ближе с каждым шагом. Я помнил только нож в руке здоровяка. Помнил, как моя ладонь обхватила его запястье. Как кости хрустнули под моими пальцами — сухо, громко, удовлетворяюще. Как нож со звоном упал на бетонный пол. Как здоровяк заорал — от боли, от неожиданности. Я не дал ему договорить. Второй рукой я схватил его за горло и рванул. Не вбок — вверх. Кадык хрустнул, и он осел на пол, даже не поняв, что умер. Я помнил кровь. Много крови. Горячей. Липкой. Она брызнула мне на лицо, на руки, на белую рубашку. Она была везде. Я не вытирал её. Второй — худой, тот, с иглами — попытался убежать. Я услышал его шаги раньше, чем он сделал первый шаг к двери. Я поймал его за ворот куртки, рванул на себя. Он упал на спину, и я навис над ним. Его глаза — круглые, полные ужаса — смотрели на меня, и я улыбнулся. Не своей обычной пустой улыбкой. Другой. Той, которую я прятал много лет. — Ты любил иглы? — спросил я тихо. — Сейчас я покажу тебе кое-что поинтереснее. Я схватил его за волосы и ударил головой об пол. Раз. Кровь брызнула из его носа. Два. Трещина на плитке. Три. Череп хрустнул. Он перестал двигаться. Я встал. На меня бежал охранник — я даже не заметил его раньше. Дубина в руке, перекошенное лицо, крик. Я уклонился — его удар прошёл в сантиметре от моего виска — и схватил его за запястье. Рывок. Дубина выпала. Второй рывок — я вывернул его руку так, что кость вышла из сустава. Он закричал. Я ударил его головой в переносицу — раз, другой. Кровь хлынула. Он упал. Я стоял посреди пыточной. Три трупа. Один корчился на полу, схватившись за вывернутую руку. Босс выхватил пистолет. Я даже не подумал уворачиваться. Я шагнул вперёд. Босс выстрелил — пуля просвистела мимо моего уха, вонзившись в стену где-то позади. Я не остановился. Второй выстрел — я почувствовал, как пуля обожгла плечо. Не больно. Не важно. Я выбил пистолет выстрелом в его руку — не помню, откуда взялся пистолет. Может, подобрал с пола. Может, он всегда был у меня. Босс закричал, схватившись за простреленную ладонь. Я выстрелил снова. В колено. Он упал на колени, потом на пол, завывая от боли. Я подошёл к нему. Навис сверху. Взял за волосы, заставил смотреть на меня. — Ты знаешь, кто я? — спросил я шёпотом. Он дрожал. Из его рта шла кровавая слюна. — Д-Дазай О-Осаму… — Да, — сказал я. — Демон Портовой мафии. Тот, кто не оставляет свидетелей. Я хотел добить его. Хотел посмотреть ему в глаза, когда он будет умирать. Хотел, чтобы он знал — это за Чую. За каждую иглу. За каждый удар. За каждый крик. Но Чуя кашлянул. Тихо. Слабо. Почти неслышно. И я забыл про босса. Я отпустил его волосы. Он остался лежать на полу, скуля от боли, истекая кровью. Мне было всё равно. Пусть живёт. Пусть помнит. Пусть расскажет всем, что бывает с теми, кто трогает "моё". Я повернулся к Чуе. Мир сузился до одной точки. До него. Он висел на цепях — маленький, окровавленный, почти мёртвый. Его футболка превратилась в лохмотья, джинсы порваны, один ботинок потерян. Его лицо — один сплошной синяк, разбитая губа, заплывший глаз. Но он был жив. Он был живой. Я подошёл к нему. Медленно. Не потому, что боялся — потому что не мог поверить, что это реальность. Что он всё ещё здесь. Что я могу до него дотянуться. Мои руки дрожали. Не от холода. Не от страха. От того, что я боялся сделать ему больно. Я поднял руку и коснулся его лица. Осторожно. Кончиками пальцев. Как будто он был сделан из стекла — того самого стекла, которое я только что разбил. Чуя вздрогнул от прикосновения — его кожа была горячей, несмотря на холод в пыточной. Горячей и живой. Я провёл пальцами по его скуле. По разбитой губе — она была припухшей, с запёкшейся кровью. По щеке — там, где синяк переходил в желтизну. По лбу — влажному, в грязи и поту. Я не спешил. Я запоминал каждую линию его лица. Каждый шрам. Каждый синяк. Я хотел запомнить его таким — сломанным, но живым. Чтобы никогда больше не забывать, за что я готов убивать. Чуя не отстранялся. Он смотрел на меня. Его глаза — мутные, красные, но всё ещё синие — следили за каждым моим движением. В них не было страха. Там было что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. — Чуя, — сказал я. Мой голос дрожал. Я не мог это контролировать. Он дрожал так сильно, что я едва узнавал его. — Чуя. Он открыл глаза шире. В них мелькнуло что-то похожее на узнавание? облегчение? Я не знал. Но он не отводил взгляда. — Долго же ты, — прохрипел он. Голос был тихим, слабым, надорванным. — Я уж думал, придётся самому выбираться. Я не ответил. Я просто смотрел на него. На каждую царапину. На каждый след от иглы. На каждый ожог. Я запоминал. Я клялся себе, что запомню каждую деталь. Чтобы никогда больше не допустить этого. Мои пальцы сами собой скользнули в его волосы. Грязные, слипшиеся, спутанные. Я не чувствовал отвращения. Я чувствовал только его. Его тепло. Его присутствие. Его жизнь. Я вдохнул его запах — сквозь кровь, пот, грязь, порох. И выдохнул с облегчением. Он здесь. Он в моих руках. Я разбил цепи. Я ломал их с такой яростью, будто это были не цепи, а все те дни, которые я провёл за стеклом. Первая цепь поддалась сразу — металл хрустнул, и осколки разлетелись по полу. Вторая — я схватил её голыми руками, рванул, почувствовал, как звенья впиваются в ладони, режут кожу. Я не чувствовал боли. Третья — самая толстая — не поддавалась. Я ударил по ней ногой, потом ещё раз и ещё раз — и она лопнула. Когда последняя цепь упала, Чуя начал заваливаться вперёд. Я тут же поймал его. Одной рукой обхватил за талию — она была такой тонкой, что я чувствовал каждое ребро. Другой — за затылок, придерживая голову, чтобы она не упала. Я прижал его к себе. Так, как я должен был сделать четыре дня назад. Он был лёгким. Слишком лёгким. Я чувствовал каждый его позвонок, каждое ребро, каждую косточку. Он вжался лицом в мою грудь, и я почувствовал, как его дыхание — хриплое, слабое — обжигает кожу через разодранную рубашку. Я прижал его сильнее. Спрятал лицо в его волосах — грязных, слипшихся, пахнущих кровью и дымом. Я не думал о том, что это отвратительно. Я думал только о том, что он жив. Он здесь. В моих руках. Моих. Мои пальцы сами собой зарылись в его волосы. Я гладил его. Медленно. Нежно. Как будто он был чем-то хрупким. Как будто он мог рассыпаться от одного резкого движения. Я чувствовал, как его сердце бьётся — быстро, неровно, но бьётся. Я чувствовал, как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Я чувствовал его тепло — сквозь грязь, сквозь кровь, сквозь всё. — Ты идиот, — сказал я. Голос сорвался на шёпот. — Полный идиот. — Знаю, — ответил он. Его голос был тихим, почти неслышным. — Ты мне уже говорил. Я не отпускал его. Я водил пальцами по его затылку, по шее, по плечам. Проверял, что он настоящий. Что это не сон. Что стекло действительно разбито. Что я не стою больше по ту сторону. Чуя не жаловался. Он только выдохнул — тихо, с облегчением — и уткнулся носом мне в ключицу. Его сломанные пальцы слабо сжали ткань моей рубашки — так слабо, что я почти не чувствовал. Но я чувствовал. Я чувствовал всё. Я закрыл глаза. Почувствовал его вес. Его тепло. Его запах. Его дыхание на своей шее.

«Никогда больше, — поклялся я себе. — Никогда больше я не позволю этому случиться. Никогда больше не буду стоять за стеклом. Никогда больше не отпущу. Никогда».

В дверях появился Куникида. Я услышал его шаги, но не поднял головы. Он смотрел на разгром. На три трупа. На корчащегося босса. На меня — с ножом в одной руке и Чуей в другой. Я поднял взгляд. Не говорил ни слова. Просто смотрел. — Дазай… — начал он. Голос дрожал. — Договора не будет, — сказал я. Голос был твёрдым. Холодным. Чужим даже для меня самого. — Уходите. Я забираю его. Куникида хотел что-то сказать — я видел, как его губы шевельнулись. Но он посмотрел на Чую. На то, во что его превратили. На мои руки, в которых он лежал. И замолчал. Он ушёл. Я остался. Я стоял посреди пыточной, среди крови и пепла, и держал Чую. Держал так, словно если бы я отпустил — он бы исчез. Растворился. Превратился в один из тех осколков стекла, что хрустели под моими ногами. Моя рука всё ещё гладила его по голове. Мои пальцы всё ещё перебирали его грязные, спутанные волосы. Я не мог остановиться. Я боялся остановиться. — Дазай, — прошептал Чуя. Его голос был едва слышен. — Ты меня раздавишь. Я ослабил хватку. Но не отпустил. Я отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Он смотрел на меня. Усталый. Разбитый. Но живой. Я провёл большим пальцем по его щеке — там, где не было крови. Чуя не отвёл взгляд. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не мог назвать. Что-то тёплое. Что-то, ради чего стоило разбить стекло. Что-то, ради чего стоило убивать. Я наклонился и поцеловал его в лоб. Осторожно. Почти не касаясь губами его горячей, влажной кожи. Он не отстранился. Он выдохнул — тихо, с облегчением — и закрыл глаза. — Пойдём, — сказал я тихо. — Домой. Чуя кивнул. Один раз. Слабо. Я подхватил его на руки — одной рукой под спину, другой под колени. Он не сопротивлялся. Только прижался ближе и уткнулся лицом мне в плечо. Я чувствовал, как его дыхание выравнивается. Как его сердце бьётся в унисон с моим. Я пошёл к выходу. Мимо трупов. Мимо разбитого стекла. Мимо цепи, которые я разломал голыми руками. Мимо босса, который смотрел на меня с ужасом и не мог пошевелиться. Я нёс его. И не собирался отпускать. Никогда больше.

***

Коридор базы Синдиката. 09:15.

Я шёл по коридору, и ноги не слушались меня. Позади осталась пыточная. Позади остались трупы. Позади остался Дазай — с ножом в одной руке и Чуей в другой. Я должен был остановить его. Должен был напомнить о договоре. О миссии. О всех остальных пленниках, которых мы не спасли. Но я не мог. Потому что когда я посмотрел на Чую — на то, во что его превратили за четыре дня, — я понял, что договор был ошибкой с самого начала. Я вышел на улицу. Свежий воздух ударил в лёгкие, и меня вырвало. Прямо на асфальт. Подъехала машина Агентства. Ацуши выскочил первым. — Куникида-сан! Где Чуя-сан? Где Дазай-сан? Что случилось? Я не мог говорить. Я просто стоял на коленях и смотрел в землю. — Они внутри, — сказал я наконец. — Чуя… Он жив. Но… Я не закончил. Потому что из дверей базы вышел Дазай. Он нёс Чую на руках. Окровавленного. Босиком. В разодранной одежде. Чуя не двигался — я на секунду испугался, что он умер по дороге. Но потом увидел, как его грудь поднимается. Медленно. Но поднимается. Дазай подошёл к машине. Его лицо было белым как мел. Песочное пальто — в крови. Рубашка — в крови. Руки — в крови. Он был весь в крови. Но Чую он держал так, будто это было единственное, что имело значение. — В больницу, — сказал Дазай. Голос был ровным. Слишком ровным. — Быстро. Ацуши открыл дверь. Дазай сел внутрь, не выпуская Чую из рук. Я сел рядом. Мы поехали. Всю дорогу Дазай молчал. Он смотрел на Чую и гладил его по волосам — грязным, слипшимся, рыжим. Он гладил его так, будто боялся, что если остановится — Чуя исчезнет. Я не знал, что сказать. Поэтому молчал.

***

Машина скорой помощи. 09:30.

Я держал его и не отпускал. Чуя лежал на мне — я посадил его к себе на колени, прижал спиной к груди, обхватил руками так, чтобы он чувствовал моё тепло. Его голова была у меня на плече, волосы щекотали шею. Я чувствовал каждый его выдох. Каждый слабый удар сердца. Он был в сознании. Открывал глаза, смотрел на меня мутным взглядом и снова закрывал. Я считал его вдохи. Восемь. Девять. Десять. На одиннадцатом он кашлянул. — Тише, — прошептал я. Мои губы почти касались его виска. — Тише. Не говори ничего. — А то что? — прохрипел он. — Ты меня убьёшь? Я не рассмеялся. Это было не смешно. Но я уткнулся носом в его волосы и выдохнул. Дрожаще. Чуя вдруг замер. Его тело напряглось — насколько вообще могло напрягаться это сломанное, избитое тело. — Дазай, — сказал он тихо. — Ты истекаешь кровью. Я не ответил. — Я чувствую, — сказал он. — У тебя на плече. И на руке. Что-то липкое. Тёплое. Это кровь. — Не твоя, — ответил я. — Это меняет дело? — он попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на меня, но замер от боли. — Тебя ранили. — Царапина, — сказал я. — Пуля задела плечо. И стёкла порезали руку. Ничего серьёзного. — Ты врёшь. — Да, — согласился я. — Но сейчас не об этом. Он хотел сказать что-то ещё, но я прижал его сильнее — осторожно, не задевая раненые рёбра. Просто чтобы он замолчал. Просто чтобы чувствовал, что я здесь. Водитель скорой — какой-то парень в синей форме — обернулся к нам. — С вами всё в порядке? — спросил он. — Вам нужно перевязать… — Не сейчас, — оборвал я. — Везите. Он хотел возразить, но посмотрел на моё лицо и передумал. Я снова прижался щекой к волосам Чуи. — Ты спас меня, — сказал Чуя тихо. — Вопреки всему. Ты… разбил стекло. — Я должен был разбить его в первый же день, — ответил я. — Я должен был войти туда, когда они только… — мой голос сорвался. Я не мог продолжать. Только сильнее прижал его к себе. — Но ты вошёл, — сказал Чуя. — В конце. Когда я улыбнулся. Ты понял. Я понял. Я понял всё. Он улыбнулся — не потому, что хотел показать силу. Он улыбнулся, потому что знал: я жду этого сигнала. Он дал мне разрешение. Он позволил мне разбить стекло. — Ты специально дал себя поймать? — спросил я. Голос дрожал. — Ты знал, что я не выдержу? Чуя молчал. Его глаза — мутные, красные, но всё ещё синие — смотрели на меня. И в них не было ничего, кроме правды. — Я знал, что ты выдержишь ровно столько, сколько нужно, — сказал он наконец. — И что ты придёшь в тот момент, когда я перестану верить, что ты придёшь. — А если бы я не пришёл? Он слабо усмехнулся — уголком губ, разбитых, запёкшихся. — Ты пришёл, — ответил он просто. Как будто это было единственное, что имело значение. Я закрыл глаза. Прижался лбом к его лбу. Чуя не отстранился. Наоборот — он чуть склонил голову, и наши лбы соприкоснулись плотнее. Я чувствовал его дыхание на своих губах. Тёплое. Живое. — Ты псих, — сказал я. — Ты абсолютный псих. Ты позволил себя пытать, чтобы я вспомнил, что я человек? — Сработало же, — прошептал он. Я не знал, плакать мне или смеяться. Я сделал и то, и другое. Одновременно. Мои плечи тряслись, но я не издавал ни звука. Только сжимал его сильнее. — Я мог потерять тебя, — сказал я. — Я потерял тебя там дважды. Первый раз — когда ты перестал кричать. Я думал, ты умер. Второй раз — когда ты улыбнулся. Потому что я понял: ты сделал это ради меня. И я… я не знаю, как с этим жить. Чуя протянул руку — ту самую, с переломанными пальцами, с чёрными ногтями — и коснулся моего лица. Осторожно. Кончиками пальцев. Провёл по скуле, по щеке, по губам. Я вздрогнул от его прикосновения — такого слабого, почти невесомого, но такого родного. — Тогда живи с этим, — сказал он. — Помни, что я выдержал это ради тебя. И больше никогда не позволяй себе становиться монстром. Потому что в следующий раз я не стану твоей жертвой, чтобы вернуть тебя обратно. Я накрыл его руку своей. Переплёл пальцы — осторожно, обходя сломанные. Поднёс к губам и поцеловал. Медленно. Нежно. Каждый палец. Чуя выдохнул. Не сказал ничего. Просто смотрел на меня. Я не ответил. Я просто держал его и смотрел в окно. За окном проносился город. Обычный город. Люди шли по своим делам. Они не знали, что внутри этой машины кто-то только что разбил стекло и сжёг весь мир ради одного человека. Ради его улыбки. Ради его дыхания. Ради его руки в своей. Я поцеловал его в макушку. Прямо в спутанные рыжие волосы. — Больше никогда, — сказал я тихо. — Я обещаю. Никогда. Чуя не ответил. Но его пальцы слабо сжали мои. И этого было достаточно.

***

Больница. День четвёртый. 12:00.

Я очнулся в больничной палате. Всё тело болело. Но я был жив. Я знал, что жив, потому что боль — это признак жизни. Дазай сидел на стуле рядом с кроватью. Он спал, уронив голову на край моей койки, и держал меня за руку. Я смотрел на него. На спутанные бинты, на тени под глазами, на руки — он не мыл их после того, что случилось. На них всё ещё была засохшая кровь. Я не стал его будить. Я просто лежал и смотрел на него. И думал.

«Ты пришёл, — думал я. — Ты разбил стекло. Ты сжёг весь мир. Ты выбрал меня».

И этого было достаточно.

***

Больница. День четвёртый. 15:00.

Я проснулся от того, что кто-то гладил меня по голове. Я поднял голову. Чуя смотрел на меня. Его глаза — синие, живые — были открыты. — Ты спал, — сказал он. — Нет, — ответил я. — Я просто отдыхал. — Ты храпел. — Я не храплю. — Храпел. Я усмехнулся. Чуя улыбнулся в ответ. Криво. Но это была настоящая улыбка. — Ты знаешь, — сказал он, — я не жалею. — Я знаю. — И ты не должен жалеть. Ты спас меня. — Я спас тебя после того, как позволил тебя пытать четыре дня, — сказал я. — Это не спасение, Чуя. Это… — Это называется «быть человеком», — перебил он. — Ты ошибся. Ты ждал слишком долго. Но ты пришёл. И это главное. Я смотрел на него. На его разбитое лицо. На его сломанные пальцы. На его синие глаза. — Ты ужасный психолог, Чуя. — А ты ужасный человек. Поэтому мы и сработались. Я рассмеялся. Настоящим смехом. Без истерики. Чуя рассмеялся вместе со мной. — Дазай, — сказал он, когда мы замолчали. — Что теперь? — Теперь? — я посмотрел в окно. За окном было серое небо. — Теперь я сожгу весь мир, если кто-то ещё посмеет тронуть тебя. Чуя посмотрел на меня. Долго. Очень долго. — Я тебе помогу, — сказал он. Я сжал его руку. Осторожно. Боясь сделать больно. — Знаю, — ответил я. — Всегда знал.

***

Коридор больницы. День четвёртый. 16:00.

Я стоял под дверью палаты и слушал. Они смеялись. После всего, через что прошли, они смеялись. Я не понимал их. Я никогда не понимал их отношений. Дазай — тот, кто всегда казался мне монстром. Чуя — тот, кто добровольно пошёл на пытки. Они были сломанными. Оба. Но вместе они составляли что-то целое. Я развернулся и пошёл к выходу. Ацуши ждал меня внизу. — Куникида-сан? Чуя-сан в порядке? — Да, — сказал я. — Он в порядке. — А Дазай-сан? Я посмотрел на потолок. На белые лампы. На стерильную тишину больницы. — Дазай… — я замолчал. — Дазай тоже будет в порядке. По крайней мере я надеялся, что это правда.

***

Больница. День пятый. 03:00.

Я не спал. Чуя спал. Его грудь поднималась и опускалась ровно. Я сидел рядом и смотрел на него. На его лицо — уже не такое бледное. На его пальцы — их загипсовали. На его губы — они больше не были разбиты. Я смотрел и думал. О том, что я готов был сжечь весь мир. О том, что я действительно сжёг его в той пыточной. Я убил всех. Без разбора. Без сомнений. И я не жалел. Я никогда не пожалею. Потому что Чуя жив. Он здесь. Он дышит. Он спит рядом со мной. Я взял его за руку. Осторожно. Сломанные пальцы лежали в моей ладони. — Ты говорил, что вернёшь меня, — прошептал я. — Ты вернул. Но ты не знаешь, что ты сделал со мной. Ты не знаешь, что я теперь не смогу жить без тебя. Ты не знаешь, что я… — мой голос сорвался. — Что я люблю тебя. Чуя не ответил. Он спал. Но его пальцы — сломанные, бесполезные — слабо сжались в ответ. Я закрыл глаза. И впервые за пять дней позволил себе провалиться в сон.