Стекло

Квартира Чуи. Утро. День двадцатый после выписки.

Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в затылок. Не холодно. Тепло. Ровно. Дазай спал на моей кровати — на моей стороне, потому что я подвинулся к краю, а он, наоборот, прижался. Его рука лежала на моей талии. Легко. Как будто боялся разбудить. Я не двигался. Просто лежал и слушал. Он дышал спокойно. Не сбивался. Не вздрагивал. Впервые за всё время. Солнце светило в окно — моё окно, мои шторы, мой подоконник, на котором стояла моя кружка с вчерашним чаем. Всё было моим. И он был здесь. Я осторожно повернулся. Дазай не проснулся. Его лицо было расслабленным — без маски, без защиты, без привычной полуулыбки. Просто уставший человек, который наконец-то выспался. Я смотрел на него. На его бинты — я помогал ему менять их вчера, и под ними виднелись розовые полоски заживающих ран. На его ресницы — длинные, тёмные, они дрожали во сне, как крылья бабочки. На его губы — чуть приоткрытые, с едва заметной трещинкой посередине. Свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным. Я заметил, как редко я вижу его таким. Без защиты. Без стен. Просто человек, который спит рядом. Я протянул руку и осторожно заправил прядь волос за его ухо. Волосы были мягкими — он мыл их вчера моим шампунем, и теперь они пахли так же, как мои. Он вздохнул во сне — и придвинулся ближе. Я не убрал руку. Я оставил её на его щеке. Чувствовал, как его кожа тёплая. Живая. Чувствовал лёгкую щетину — он не брился пару дней.

«Ты здесь», — подумал я. — «Ты правда здесь. В моей постели. В моём доме».

Я поцеловал его в лоб. Осторожно. Почти не касаясь. Мои губы задержались на его коже на секунду дольше, чем нужно. Я чувствовал его тепло, его дыхание, его запах — мой шампунь, моё мыло, но что-то ещё. Его. Только его. Дазай не проснулся. Но его рука на моей талии сжалась — чуть сильнее. Я улыбнулся. И не стал его будить.

***

Квартира Чуи. Утро. День двадцатый после выписки.

Я проснулся от того, что пахло кофе. Не растворимым — настоящим. Молотым. Чуя стоял на кухне и возился с туркой. Я узнал этот запах — он пах так же, как его пальцы, когда он держал меня за руку в больнице. Я не открывал глаза сразу. Я просто лежал и слушал. Звуки его дома. Шипение воды в турке. Звяканье ложки о край чашки. Шаги босых ног по деревянному полу. Где-то за окном пели птицы. Где-то внизу проехала машина. Я открыл глаза. Чуя стоял на кухне. В моей футболке. Та, которую я оставил здесь вчера — большую, чёрную, мягкую, из хлопка, который уже не был новым. На нём она висела как платье — до середины бедра, широкий ворот сползал с плеча, открывая ключицу и край старого шрама. Его волосы были растрёпаны — рыжие пряди торчали в разные стороны, и одна упала на лоб, почти закрывая глаз. Ноги босые. Пальцы на ногах чуть розовые от утренней прохлады. Он помешивал что-то в кружке и не видел, что я смотрю. Я не двигался. Я просто лежал и смотрел. Он был у себя дома. В своей стихии. Он двигался плавно, уверенно. Доставал чашки из шкафа — знал, где что лежит, не задумываясь, не ища. Открывал холодильник, доставал молоко, нюхал его — проверял, не прокисло ли. Всё это было так обыденно, так просто. И так невероятно. А я лежал на его кровати, в его пижамных штанах (потому что свои забыл), на его подушке, которая пахла им, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не кофе. Не утро. А он. Чуя обернулся. Заметил, что я смотрю. — Ты пялишься, — сказал он. В его голосе не было злости. Только усталое утреннее тепло. — Да, — ответил я. И не отвёл взгляд. Он усмехнулся. Поставил кружку на стол. Прошёлся по кухне босиком — я слышал, как его ступни касаются дерева. Подошёл к окну, потянулся, и моя футболка задралась, открывая полоску его живота. Я смотрел на эту полоску кожи и не мог отвести взгляд. — Иди сюда, — сказал он. Я встал. Ноги чуть затекли — я спал на боку, поджавшись, чтобы не занимать много места. Я подошёл к нему. Встал рядом. Ближе, чем нужно. Чуя протянул мне кружку. Я сделал глоток. Кофе был крепким, чуть горьковатым — как он любил. На языке осталось лёгкое тепло, которое спустилось в грудь и осталось там. — Слишком горько, — сказал я. — Привыкай, — ответил он. Я сделал ещё глоток. Потом поставил кружку на стол. — Ты в моей футболке, — сказал я. — Да, — ответил он. — Моя была грязная. — Она тебе велика. — Знаю. — Ты в ней как… — Не продолжай, — перебил он. Я не продолжил. Я просто смотрел на него. На его плечи, укрытые моей тканью. На его ключицы, выглядывающие из широкого ворота. На его руки — они уже почти зажили, гипс сняли, остались только шрамы. Белые, тонкие линии на пальцах, на запястье, на предплечье. Я подошёл ближе. Взял его за руку. Поднёс к губам. Поцеловал шрамы на пальцах — каждый. Медленно. Осторожно. Чуя не отстранился. Его пальцы дрожали под моими губами. — Ты невыносим, — сказал он. Но голос был мягким. Почти шёпотом. — Знаю. — Я люблю тебя. — Знаю, — ответил я. — Ты мне уже говорил. Он закатил глаза. Потом положил свободную руку мне на затылок. Притянул ближе. Поцеловал. Не в щёку. Не в лоб. В губы. Легко. Коротко. Но явно. Его губы были тёплыми. Сухими — мы ещё не пили воду. Я чувствовал вкус кофе на них. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе утро, — ответил я.

***

Квартира Чуи. День двадцатый после выписки. Вечер.

Мы сидели на балконе. Я курил. Дазай сидел рядом на старом плетёном кресле, которое я купил год назад на распродаже, и смотрел на город. Ноги он поджал под себя — как кот. Мои носки на его ногах. Тоже большие. Он молчал. Не спрашивал ни о чём. Не пытался заполнить тишину. Я затянулся. Выдохнул дым в сторону, чтобы он не попал ему в лицо. — Хочешь? — я протянул ему сигарету. Он покачал головой. — Не курю. — А что ты делаешь? — Смотрю на тебя. — Это не ответ. — Это единственный ответ, — сказал он. Я затушил сигарету в пепельнице. Повернулся к ним. Наши колени почти касались. — Дазай. — Мм? — Ты долго здесь будешь? Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — неуверенность? Страх? Он прикусил губу — я заметил, как его зубы сжались. — Столько, сколько позволишь, — сказал он. Голос был тихим. Почти неслышным. — Я позволю всегда, — ответил я. Он не ответил. Но его рука нашла мою. Переплела пальцы. Я почувствовал, как его ладонь чуть влажная — он волновался. Дазай Осаму волновался от моих слов. Мы сидели так. Молчали. Смотрели на город. Внизу шумели машины. Где-то лаяла собака. Где-то смеялись дети. Над головой пролетел самолёт, оставляя белый след на тёмнеющем небе. А мы сидели на балконе, держались за руки и никуда не спешили.

***

Квартира Чуи. Ночь. День двадцатый после выписки.

Чуя спал. Я не спал. Я сидел на краю кровати и смотрел на него. Свет уличного фонаря пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на его лице полосы света и тени. Он лежал на животе, раскинув руки в стороны — как звезда. Занимал всю кровать. Я ютился на краю, и мне это нравилось. На его спокойное лицо. На его рыжие волосы — они пахли его шампунем, и этот запах смешивался с запахом дыма и вечерней прохлады. На его руки — они лежали поверх одеяла, и я держал их в своих. Пальцы у него были длинные, с аккуратными ногтями. Шрамы уже бледнели. Я думал о том, как он сказал: «Я позволю всегда». Я думал о том, как он поцеловал меня утром. Легко. Просто. Как будто это было естественно. Как будто он целовал меня всю жизнь. Я думал о том, что никогда раньше не чувствовал себя так. Не здесь. Не нигде. Я наклонился и поцеловал его в плечо — туда, где выглядывал край старого шрама. Кожа была тёплой, чуть солёной на вкус. Я задержал губы на секунду дольше, чем нужно. Чуя не проснулся. Но выдохнул — тихо, спокойно. Его тело расслабилось ещё больше, будто он чувствовал меня даже во сне. Я лёг рядом. Обнял его. Прижался носом к его затылку. Его волосы щекотали мне лицо. Я вдыхал его запах. Мой шампунь. Моё мыло. Моя футболка на его плечах. Мой человек. — Я останусь, — прошептал я. — Навсегда. Если ты позволишь. Чуя не ответил. Он спал. Но его рука нашла мою. И сжала.

***

Квартира Чуи. Утро следующего дня.

Я проснулся от того, что кто-то гладил меня по волосам. Я не открывал глаза. Просто чувствовал. Пальцы Дазая перебирали мои пряди — медленно, осторожно. От макушки к затылку. От затылка к шее. — Ты не спишь, — сказал я. — Нет, — ответил он. — Я смотрю на тебя. — Это не ответ. — Это единственный ответ. Я открыл глаза. Он лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Его лицо было спокойным. Без маски. Без бинтов — он снял их вчера, раны затянулись. — Ты красивый, — сказал он. — Я знаю, — ответил я. — Скромность — не твоё качество. — А ты не знал? Он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Не пустой. Не дежурной. Просто тёплой. Я потянулся к нему. Положил руку ему на щеку. Провёл большим пальцем по скуле, по краю губ. — Доброе утро, — сказал я. — Доброе утро, — ответил он. Мы не вставали ещё долго.