Стекло

Больница. День пятый. 03:00.

Я не спал. Я лежал с закрытыми глазами и слушал. Дышал ровно, как будто спал. Расслабил лицо, чтобы ни одна мышца не дрогнула. Я слышал, как Дазай сидит рядом. Как его дыхание сбивается. Как он смотрит на меня — я чувствовал этот взгляд даже сквозь веки. А потом он заговорил. Тихо. Почти беззвучно. Так, как говорят только когда уверен, что никто не слышит. — Ты говорил, что вернёшь меня, — прошептал он. — Ты вернул. Но ты не знаешь, что ты сделал со мной. Ты не знаешь, что я теперь не смогу жить без тебя. Ты не знаешь, что я… — его голос сорвался. — Что я люблю тебя. Моё сердце пропустило удар. Я заставил себя дышать ровно. Не открывать глаза. Не шевелиться. Он любит меня. Дазай Осаму, который никогда ничего не чувствовал, который прятал себя за маской и бинтами, который смотрел на смерть с улыбкой — он сидел у моей постели и шептал мне о любви. Я хотел открыть глаза. Хотел взять его за руку. Хотел сказать, что я тоже чувствую то же самое. Что всегда. Что ещё в тот день на крыше, когда он стоял у перил и смотрел в пропасть. Я уже знал ради кого шёл на этот поступок. Но я не открыл. Потому что если бы я открыл — он бы испугался. Спрятался. Сделал вид, что ничего не было. А так… Так он сказал правду. В первый раз за всё время, что я его знал. Я позволил своим пальцам — сломанным, бесполезным — слабо сжаться в ответ. Не специально. Я не мог контролировать это. Просто моё тело отозвалось раньше, чем я успел подумать. Дазай замолчал. Я чувствовал, как он смотрит на мою руку. Как замирает. Как не дышит. А потом его пальцы осторожно — так осторожно, будто я был сделан из того самого стекла — накрыли мои. Я не открыл глаза. Я просто лежал и чувствовал его тепло. И думал: «Я тоже люблю тебя. Я скажу. Потом. Когда смогу говорить без боли. Когда он будет готов услышать». Дазай закрыл глаза. Я понял это, потому что его дыхание выровнялось. Как и он провалился в сон — впервые за пять дней. Я открыл глаза. Он спал. Уставший. Бледный. С бинтами на руке и плече. Но его пальцы всё ещё лежали на моих. Я не стал его будить. Я просто смотрел на него. И ждал утра.

***

Больница. День пятый. 06:00.

Утро пришло с серым небом за окном и тихим шумом больничных коридоров. Я открыл глаза. Дазай всё ещё сидел на стуле, но теперь он не спал — смотрел в окно. Его пальцы больше не лежали на моих. Он убрал руку. — Ты не спишь, — сказал я. Голос был хриплым. — Не могу, — ответил он, не оборачиваясь. — Дазай. — Мм? — Посмотри на меня. Он повернулся. В его глазах была усталость. И страх. Не за себя. За меня. Я заметил, как он смотрит на меня. Не так, как раньше. Раньше он смотрел сквозь меня — пусто, отстранённо, будто я был частью декораций. Теперь его взгляд был тяжёлым. Жадным. Как будто он боялся, что я исчезну, если он моргнёт. — Ты пялишься, — сказал я. — Да, — ответил он. И не отвёл взгляд. — Ты в порядке? — спросил он. — У меня сломаны три пальца, два ребра, выбит зуб и всё тело в синяках, — сказал я. — Я в полном порядке. Он не засмеялся. Только выдохнул. — Ты жив, — сказал он. — Это главное. Я не ответил. Просто смотрел на него. На его бинты. На его руки — правую, перевязанную, и левую, с царапинами на костяшках. — Иди сюда, — сказал я. Он не двинулся. — Чуя… — Иди сюда, — повторил я. — Не бойся. Ты не сделаешь мне больно. Он медленно встал. Подошёл к кровати. Сел на край — осторожно, будто боялся, что кровать провалится. Я протянул руку — ту, что без гипса — и коснулся его лица. Он вздрогнул, но не отстранился. — Ты не сделал мне больно, — сказал я. — Ты спас меня. Запомни это. Он молчал. Но его глаза стали чуть спокойнее.

***

Больница. День пятый. 08:00.

Пришёл врач. Пожилой мужчина с усталыми глазами и тёплыми руками. — Ну-с, Накахара-сан, — сказал он, — давайте посмотрим, что там с вашими рёбрами. Дазай встал и отошёл к окну. Встал так, чтобы видеть. И чтобы не мешать. Врач осматривал меня, ощупывал, задавал вопросы. Я отвечал односложно. Всё болело. Но я терпел. — Регенерация идёт хорошо, — сказал врач. — Ещё пара дней — и можно будет вставать. — Спасибо, — ответил я. Врач посмотрел на Дазая. Потом на меня. — Вы счастливчик, — сказал он тихо. — Ваш друг… он не отходил от вас всё это время. Такое редко встретишь. Я не ответил. Врач вышел. Дазай остался у окна. — Ты слышал? — спросил я. — Да. — Он сказал «друг». Дазай не ответил. — Дазай. — Что? — Ты не просто друг. Дазай повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Знаю, — сказал он тихо. И снова отвернулся к окну.

***

Больница. День пятый. 10:00.

Меня позвала медсестра. Сказала, что нужно обработать раны. Я не хотел уходить. Но Чуя сказал: «Иди. Я никуда не денусь». Я пошёл. В процедурной меня усадили на стул. Сняли повязки. Правая рука была порезана стеклом — глубоко, но не опасно. Левое плечо — пуля задела, оставив длинную багровую полосу. — Как вы это получили? — спросила медсестра. — Разбил стекло, — ответил я. — А это? — она коснулась плеча. — Пуля. Она замолчала. Обрабатывала раны аккуратно, почти не больно. Я смотрел в одну точку и думал о Чуе. О том, как он лежит там, в палате. Один. — Всё, — сказала медсестра. — Можете идти. Я встал и пошёл обратно. Не пошёл — почти побежал. Когда я вошёл в палату, Чуя смотрел на дверь. Как будто ждал. — Долго, — сказал он. — Всего десять минут. — Много. Я сел на стул. Снова взял его за руку. — Не уходи больше, — сказал он тихо. — Не уйду, — ответил я.

***

Больница. День пятый. 22:00.

Дазай думал, что я сплю. Я не спал. Он сидел рядом, смотрел на меня, гладил по волосам. Его пальцы были осторожными, тёплыми. Я чувствовал каждое прикосновение. Я притворялся, что сплю, но чувствовал его пальцы на своём запястье. Он считал пульс. Я знал этот жест — он делал так в машине скорой. Восемь. Девять. Десять. — Пятнадцать, — прошептал он. — Ровно. Хорошо. Он убрал руку. Погладил меня по волосам. Я чуть не открыл глаза, но сдержался. — Ты не знаешь, что ты сделал для меня, — прошептал он. — Ты не знаешь, что я был готов сжечь весь мир. Не за операцию. Не за Агентство. За тебя. Только за тебя. Я молчал. Притворялся, что сплю. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Осторожно. Почти не касаясь. — Спи, — прошептал он. — Я здесь.

«Ты считаешь мои вдохи, — подумал я. — Ты считаешь мои удары сердца. Ты одержим мной».

И мне это до жути нравилось. Я не открыл глаза. Но мои сломанные пальцы слабо сжались в ответ. Он замер. Потом выдохнул. — Ты не спишь, — резюмировал он. — Нет, — ответил я, не открывая глаз. — Но это не важно. — Чуя… — Я слышал всё, — сказал я. — Вчера ночью. То, что ты говорил... Про любовь... Он замолчал. Я открыл глаза. Он смотрел на меня. Растерянный. Испуганный. Без маски. — Дазай, — сказал я. — Я тоже... Он не ответил. Но его пальцы сжали мои. Сильнее, чем когда-либо. — Я… — начал он и замолчал. — Знаю, — сказал я. — Я и так знаю. Мы молчали. Смотрели друг на друга. В темноте больничной палаты. — Спи, — сказал я. — Завтра будет новый день. — А ты? — Я никуда не уйду, — ответил я. — Обещаю. Мне, собственно, и некуда. Он закрыл глаза. Через минуту его дыхание выровнялось. Я смотрел на него. И думал о том, что завтра скажу ему всё. Когда он проснётся. Когда будет утро. А пока — я просто держал его за руку.

***

Больница. День шестой. 02:00.

Ночь была тихой. Я не спал. Дазай тоже не спал — я слышал его дыхание. Он сидел на стуле, откинувшись на спинку, и смотрел в потолок. — Дазай, — позвал я. — Мм? — Ложись. Он повернул голову. Посмотрел на меня. — Что? — Ложись, — повторил я. — Кровать большая. Не сломается. Он не двинулся. — Чуя… — Дазай, — сказал я. — Я хочу чувствовать тебя рядом. Не через стул. Не через руку. Просто рядом. Он молчал долго. Я видел, как он колеблется. Как его пальцы сжимают подлокотники стула. Потом он встал. Осторожно — очень осторожно — лёг на край кровати. Спиной ко мне. Чтобы не задеть мои рёбра. Чтобы не сделать больно. Я подвинулся. Прижался лбом к его затылку. — Так лучше, — сказал я с облегчением. Он не ответил. Но его рука нашла мою. Переплела пальцы. И не отпускала. Я закрыл глаза. Чувствовал его тепло. Его дыхание. Его сердцебиение. Я обхватил его здоровой рукой за талию. Притянул ближе. — Ты весь дрожишь, — сказал я. — Холодно, — ответил он. — Это вранье. — Да, — сказал он. — Я просто… не могу поверить, что ты здесь. Что я могу тебя касаться. Что ты не исчезнешь. — Я здесь, — сказал я. — Не исчезну. Он выдохнул. Дрожаще. И закрыл глаза. — Спи, — прошептал я. — Я не сплю, — ответил он. — Тогда просто лежи. Он не ответил. Но я чувствовал, как его тело постепенно расслабляется. Как дыхание становится глубже. Через час он уснул. Я не спал. Я слушал, как он дышит. И думал о том, что это — самое правильное, что я сделал за всю жизнь. Попросить его лечь рядом.

***

Больница. День шестой. 14:00.

Ко мне пришли Куникида и Ацуши. Куникида выглядел так, будто не спал всё это время — под глазами тени, костюм помят. Ацуши был бледным и тихим. Он принёс цветы. Белые. — Чуя-сан, — сказал Ацуши. — Мы… Мы очень переживали. — Я в порядке, — ответил я. — Жить буду. Куникида стоял у двери и смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Дазая — тот сидел в кресле у окна. — Дазай, — сказал Куникида. — Мне нужно с тобой поговорить. — Говори, — не поднимая головы, ответил Дазай. — Не здесь. Дазай поднял глаза. Посмотрел на Куникиду. Потом на меня. — Выйдем, — сказал он. Они вышли. — Чуя-сан… — начал Ацуши. — Я знаю, — перебил я. — Он не отходил от меня. Не спал. Не ел. Ацуши, я знаю. Ацуши замолчал. — Спасибо, — сказал я. — За цветы. Он понял, что я не хочу больше говорить. Кивнул и вышел. Я остался один. Смотрел на белые цветы и думал о Дазае.

***

Коридор больницы. День шестой. 14:15.

— Ты нарушил договор, — сказал Куникида. — Операция провалена. Агентство понесло репутационные и физические потери. Портовой мафии нанесён немалый урон. — Я знаю, — сказал я. — Ты знаешь? — Куникида повысил голос. — Ты знаешь, что из-за твоего решения мы потеряли всё? — Я знаю, — повторил я. — Но я приобрёл кое-что другое. — И что же? — Чую, — сказал я. — Он жив. Куникида замолчал. — Я не прошу тебя понимать, — продолжил я. — Я выбрал его. И буду выбирать его всегда. Куникида смотрел на меня долго. Потом покачал головой. — Ты безнадёжен, Дазай. — Знаю, — ответил я. Он ушёл. Я остался в коридоре. Прислонился к стене. Закрыл глаза. Я не жалел. Потому что Чуя был жив.

***

Больница. День восьмой. 10:00.

Я впервые встал с кровати. Ноги дрожали. Всё тело болело. Дазай стоял рядом, готовый поймать, если я упаду. — Медленно, — сказал он. — Не торопись. — Я не тороплюсь, — ответил я, делая шаг. — Ты торопишься. — Отстань. Он поддерживал меня под локоть, и я чувствовал, как его пальцы дрожат. Дазай никогда не дрожал. Даже когда стоял у стекла и смотрел, как меня пытают — тогда дрожали только его руки в карманах. Теперь он дрожал весь. Я сделал ещё шаг. Дазай также поддерживал меня под локоть. Его рука была тёплой. — Я не стеклянный, — сказал я. — Можешь не бояться. — Я не боюсь, — ответил он. — Опять врешь. — Да, — согласился он, нервно сглатывая. — Боюсь. — Чего? — Что ты упадёшь. Что я не успею поймать. Что ты снова… — он не договорил. Я остановился. Посмотрел на него. — Ты стал мягче, — сказал я. — Раньше ты не боялся ничего. — Раньше у меня не было тебя, — ответил он. А потом случилось то, чего я не ожидал. Дазай медленно опустился на колени. Прямо на больничный пол. Его рука скользнула с моего локтя вниз, к моей здоровой руке, и он взял её — осторожно, почти благоговейно. Он поднял глаза. Смотрел снизу вверх. В его взгляде не было унижения. Только благодарность. Такая огромная, что у меня перехватило дыхание. — Ты чего? — спросил я. Голос сел. Он не ответил. Он прижал мою руку к своей щеке. Я почувствовал, как его кожа горит. Как ресницы дрожат. Как по щеке течёт что-то мокрое — и я понял, что это слёзы. Дазай Осаму плакал. Беззвучно. Стоя на коленях передо мной. — Ты стоишь, — сказал он. Голос сорвался на шёпот. — Ты стоишь на своих ногах. — Дазай, встань. — Не хочу. — Люди смотрят. — Пусть смотрят. Я хотел сказать что-то ещё, но осекся. Потому что понял: он не играет. Он правда стоит на коленях передо мной. Не потому, что я сильнее. Не потому, что я приказал. А потому, что он благодарен. За то, что я жив. За то, что я стою. За то, что я всё ещё здесь. За то, что он может меня касаться. — Вставай, — сказал я мягче. — Прошу. Он медленно поднялся. Но мою руку не отпустил. Его пальцы вцепились в мои так, будто он боялся, что я исчезну, если он разожмёт ладонь. — Я не сломаюсь, — сказал я. — Понял? Не сломаюсь. Он смотрел на меня. Долго. — Понял, — сказал наконец. Я сделал ещё шаг. Потом ещё. Дазай не отпускал мою руку.

***

Больница. День девятый. 16:00.

Я заметил, что Дазай не ест. Он приносил еду в палату, ставил на тумбочку, но сам не прикасался. — Ты не ел, — сказал я. — Не голоден, — ответил он. — Врёшь. — Да, — сказал он. — Но это не важно. — Это важно, — я посмотрел на него. — Ты себя не жалеешь. А я переживаю. Он удивлённо поднял брови. — Ты… переживаешь за меня? — Да, — сказал я. — Придурок... Конечно, переживаю. Ты спас меня. Ты ранен. Ты не спишь. Ты не ешь. Ты что, хочешь, чтобы я волновался ещё больше? Он молчал. Он сидел рядом и гладил мою руку. Не ту, что в гипсе — здоровую. Водил пальцами по тыльной стороне ладони, по запястью, по предплечью. — Что ты делаешь? — спросил я. — Проверяю, — ответил он. — Что ты настоящий. — Я настоящий. — Знаю. Но я должен убедиться. Он поднёс мою руку к своим губам. Поцеловал запястье — туда, где бился пульс. — Бьётся, — сказал он. — Хорошо. — Ты спятил, — сказал я. — Да, — согласился он. — Но ты меня таким сделал. — Ешь, — сказал я. — Пожалуйста. Он взял ложку. Начал есть. Медленно. Неохотно. Но ел. — Спасибо, — сказал я. Он не ответил. Но я видел, как его плечи расслабились.

***

Больница. День десятый. 20:00.

Меня выписывали через два дня. Дазай сидел на подоконнике и смотрел в окно. — Что теперь? — спросил я. Он повернулся ко мне. Долго смотрел. Потом спрыгнул с подоконника и подошёл к кровати. Сел на край. — Теперь ты выздоравливаешь, — сказал он. — А потом… — А потом ты вернёшься в Агентство? — спросил я. — Не знаю, — ответил он. — Меня не выгнали. Но доверия больше нет. Фукудзава сказал, что решение примет позже. А ты? — В Порт, — сказал я. — Это моё место. Мори уже звонил. Сказал, что ждёт. Он кивнул. Не спорил. — Ты не против? — спросил я. — Это твой выбор, — ответил он. — Я не имею права… — Дазай. Он замолчал. — Я спросил — ты против? Не «имеешь ли ты право». А ты. Лично ты. Он смотрел на меня долго. Потом покачал головой. — Нет, — сказал он. — Не против. — Хорошо, — сказал я. — Потому что я всё равно пошёл бы. Даже если бы ты был против. — Знаю, — ответил он. — Ты всегда делаешь по-своему. — А ты? Ты вернёшься в Агентство? — Скорее всего, — сказал он. — Если меня не выгонят. Куникида, конечно, будет смотреть волком. Но я привык. — А если выгонят? — Тогда пойду в Портовую мафию, — сказал он. — Мори обрадуется. — Нет, — сказал я. — Что? — В Портовую мафию не пойдёшь. Ты там себе все бинты порвёшь за неделю. Он усмехнулся. Не пусто. Почти настояще. — А куда мне тогда? Я посмотрел на него. На его усталое лицо. На его руки, перевязанные и исцарапанные. — Ко мне, — сказал я. — Приходи ко мне. Неважно, где ты будешь работать. Главное — чтобы ты приходил. Он замолчал. — Ты правда хочешь, чтобы я приходил? — спросил он тихо. — Дазай, — сказал я. — Я люблю тебя. Конечно, я хочу, чтобы ты приходил. Каждый день. Даже если мы будем по разные стороны баррикад. Он смотрел на меня. В его глазах было что-то — то, что он не говорил вслух. Но я видел. Я всегда видел. — Договорились, — сказал он. — Каждый день. — Это не обсуждается, — ответил я. Он взял мою руку — загипсованную, бесполезную — и поднёс к своим губам. Поцеловал пальцы. Осторожно. Будто они были чем-то драгоценным. — Ты пожалел? — спросил я. — О том, что разбил стекло? — Нет, — сказал он. — Никогда. — Я тоже не жалею. И я люблю тебя. — Я знаю, — сказал он. — Ты сказал мне вчера ночью. — Ты не спал? — Нет, — ответил он. — Но это не важно. Я запомнил. — Ты мой, — сказал я. Он поднял глаза. Удивлённо. — Что? — Ты мой, — повторил я. — Ты разбил стекло. Ты убил их всех. Ты выбрал меня. Теперь ты мой. Он смотрел на меня долго. Потом улыбнулся. Не пусто. Настояще. — Твой, — сказал он. — Всегда был. — Иди сюда, — сказал я. Он наклонился. Я обхватил его здоровой рукой за шею и притянул к себе. Не сильно — сил ещё было мало. Но достаточно, чтобы прижаться лбом к его лбу. Мы сидели так. Дышали друг другом. Молчали. — Ты пахнешь больницей, — сказал я. — А ты пахнешь кровью и героизмом, — ответил он. Я усмехнулся. Он улыбнулся. И в этой улыбке — уставшей, но настоящей — было всё.

***

Больница. День десятый. 23:00.

Чуя спал. Я сидел рядом и смотрел на него. На его спокойное лицо. На его загипсованные пальцы. На его рыжие волосы, которые снова стали мягкими. Я думал о том, что он сказал. «Приходи ко мне. Каждый день». Я думал о том, что он сделал для меня. Позволил себя пытать. Чтобы я вспомнил, что я человек. Я думал о том, что я сделал для него. Разбил стекло. Сжёг весь мир. И не жалел. Я взял его за руку. Осторожно. Сломанные пальцы лежали в моей ладони. — Я приду, — прошептал я. — Каждый день. Обещаю. Чуя не ответил. Он спал. Но его пальцы снова слабо сжались в ответ. Медсестра зашла проверить капельницу. Увидела наши руки и улыбнулась. Я не убрал руку. Пусть видит. Пусть весь мир видит. Я закрыл глаза. И в эту ночь я спал спокойно.

***

Вооружённое детективное агентство. День пятнадцатый. 10:00.

Я сидел за своим столом и смотрел в отчёт. Операция провалена. Синдикат уничтожен, но их глава сбежал. Данные потеряны. Союз с Портовой мафией расторгнут. Репутация Агентства подорвана. А Дазай… Дазай сидел на крыше. Я видел его в окно. Он сидел на краю, свесив ноги вниз, и смотрел на город. Один. Я вышел к нему. — Ты не боишься упасть? — спросил я. — Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Теперь нет. Я сел рядом. Мы молчали. — Он поправится? — спросил я. — Да, — сказал Дазай. — Через месяц будет снова пинать меня ногами. Я не знал, что ответить. — Куникида-кун, — сказал Дазай. — Вы знаете, что я сделал в той пыточной? — Убил всех, — ответил я. — Я не жалею, — сказал он. — Я никогда не пожалею. Потому что если бы я не разбил то стекло, он умер бы. А я… Я бы не смог жить с этим. Я смотрел на горизонт. На серое небо. На город, который ничего не знал о том, что произошло. — Я не понимаю вас, Дазай, — сказал я. — Я никогда не пойму ваших отношений с Чуей. — И не надо, — ответил Дазай. — Это не для чужого понимания. Он встал. Отряхнул пальто — песочное, чистое, выстиранное после того дня. — Я пойду, — сказал он. — Чуя сегодня выписывается. Я обещал встретить его. Он ушёл. Я остался на крыше один. Смотрел на город. И думал о том, что в этом мире есть вещи, которые сильнее договоров. Сильнее приказов. Сильнее всего. И одна из них — это человек, ради которого ты готов разбить стекло. Даже если после этого весь мир скажет, что ты злодей.

***

У выхода из больницы. День пятнадцатый. 12:00.

Чуя опирался на моё плечо. Он ругался, что сам может идти. Я не слушал. — Отпусти, — сказал он. — Нет. — Дазай. — Нет. — Я упаду на тебя. — Пусть. Мы вышли на улицу. Солнце светило. Я сделал шаг — и остановился. — Дазай. — Мм? Он повернулся к мне. Посмотрел в мои глаза. — Ты спас меня, — сказал он. — Ты разбил стекло. Ты сжёг мир. — Знаю, — ответил я. — Теперь я хочу кое-что другое. — Что? Он взял меня за воротник рубашки. Притянул к себе. Поцеловал. Легко. Коротко. В уголок губ. — Это, — сказал Чуя. Я замер. Потом я положил руку на его талию. — Ещё, — попросил я. — Потом, — ответил он. — Не при всех. Я усмехнулся и он в ответ. — Я люблю тебя, — сказал Чуя. — Знаю, — ответил я. — Ты мне уже говорил. Чуя закатил глаза. Но не отстранился. Он остановился. Посмотрел на меня. В его глазах была злость. И любовь. — Ты невыносим, — сказал он. — Знаю. Я наклонился к его уху. Так, чтобы никто не слышал. — Я никуда тебя не отпущу, — прошептал я. — Даже если ты захочешь уйти. Он посмотрел на меня. Долго. Потом усмехнулся. — Не захочу, — сказал он. Мы вышли из больницы. Вместе. Солнце светило. Город шумел. Мир продолжал жить. А мы шли рядом. И держались за руки.