ЗА БАРНОЙ СТОЙКОЙ:ТЕНЬ ПРОШЛОГО

ЗА БАРНОЙ СТОЙКОЙ. ТЕНЬ ПРОШЛОГО. ПЛЕЙЛИСТ: 1. Ssshhhiiittt! — Спокойно 2. Кино — Кукушка (акустика) 3. ДДТ — Это всё… 4. Noize MC — Море 5. Сплин — Выхода нет (инструментал) 6. Электрофорез — 911 7. ЛСП — Номера 8. Oxxxymiron — Город под подошвой 9. Скриптонит — Вечеринка 10. Дайте танк (!) — Мы 11. Liranov — Гюрза 12. ATL — Марабу 13. Кровосток — Биография 14. Заточка — Грязь 15. Wildways — Тени 16. Скриптонит — Танцуй сама 17. Земфира — Жить в твоей голове 18. Miyagi & Эндшпиль — I Got Love 19. Александр Розенбаум — Вальс-Бостон 20. Кино — Звезда по имени Солнце

Глава 1. Утро в раю

Испания, Коста-Брава. Дом на скале. Солнце вставало над морем, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Я лежал в постели, слушая, как за окном шумят волны, и чувствовал, как лучи пробиваются сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложатся тёплыми полосами на простыни. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спал Эдвард — его дыхание было ровным, спокойным, белая прядь волос упала на лоб, и я на секунду задержал взгляд на его лице, расслабленном во сне, таком непривычно мягком. Я не спешил вставать. Мы переехали в Испанию год назад, и каждый день здесь казался подарком — не тем, который ждёшь с трепетом, а тем, который просто есть, и от этого он становится ещё ценнее. Эдвард настоял на переезде. «Германия слишком мала для нас, — сказал он тогда, глядя на карту Европы. — И слишком много воспоминаний». Я не спорил. В Берлине меня нашли один раз — найдут и второй. А здесь, на побережье Коста-Брава, в доме, который мы купили через подставных лиц, можно было хотя бы притворяться, что прошлое осталось в прошлом. Я осторожно выскользнул из-под одеяла, стараясь не разбудить Эдварда, и прошёл босиком по прохладному кафельному полу к окну. Вид отсюда открывался на море — бескрайняя синева, белые барашки волн, скалистый берег, по которому вилась тропинка к нашей частной бухте. Чайки кружили над водой, иногда с криком пикируя вниз. Внизу, у бассейна, уже валялся на солнце доберман Брендон — он любил начинать день с того, что грел бока на шезлонге, который мы для него специально поставили. Я взял халат, накинул на плечи, вышел на террасу. Утренний воздух был свежим, с лёгкой солёной горчинкой. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как уходит остаточное напряжение после вчерашнего. Вчера была долгая ночь — мы с Эдвардом сидели на этой же террасе, пили вино, говорили о прошлом. Он редко открывается, но вчера рассказал о матери — о том, как она умерла от передоза, когда ему было двенадцать, и как он потом искал Ханаби в интернате, боясь, что её тоже заберут. Я слушал, держал его за руку, а потом мы долго не могли уснуть. Я вернулся в дом, поставил чайник. Кофеварка — подарок Ханаби на прошлое Рождество — стояла на столе, окружённая баночками с зёрнами из разных стран. Я выбрал эфиопский, с нотами жасмина, и пока варился кофе, подошёл к столу, где лежала почта. Среди счетов и рекламных брошюр я заметил конверт с российскими марками. Узнал почерк — кривой, с размашистыми буквами, которые иногда вылезали за строку. Александр. Я вскрыл конверт, сел за стол. «Вальтер У меня всё хорошо. Серьёзно. Лошади здоровы, крыша не течёт и не едет, соседи не стреляют. Я даже начал читать твоего Ницше — до сих пор не понял, зачем ты его любишь. Но, наверное, в этом есть что-то успокаивающее. Когда мир вокруг — полное дерьмо, можно хотя бы думать о категорическом императиве. Скучаю. Не по Берлину — по вам. По вашим дурацким разговорам, по Доминику, который вечно пьёт, по Ханаби, которая делает вид, что это её бесит, и по тебе, философ. Приезжайте. Баня готова, снег есть, водка найдётся. P.S. Ницше всё-таки говно. Твой Алекс». Я улыбнулся, сложил письмо. На душе стало теплее — Александр жив, он справляется, он больше не тот сломленный человек, который два года назад лежал на полу в ванной и просил держать его, чтобы не сорваться. Я вспомнил ту ночь — его трясущиеся руки, мутный взгляд, как он сжимал край ванны, борясь с ломкой. Я тогда думал, что он не выживет. Но он выжил. — Что там? — Эдвард появился в дверях, сонный, в одной пижамной штанине. Он потёр глаза, и я заметил, как смешно торчат его волосы — обычно он прилизывал их гелем, а сейчас они стояли дыбом. — Письмо от Александра. Зовёт в гости. — В Россию? Зимой? — он подошёл, обнял меня сзади, положил подбородок на плечо. Я чувствовал тепло его тела, запах сна и одеколона, который не выветривался даже после душа. — Снег, баня, водка. Романтика. — Романтика — это когда в доме тепло, и никто не стреляет. А снег я и отсюда видеть не хочу. Я рассмеялся. Он повернул меня к себе, заглянул в глаза. — Доброе утро, — сказал он, целуя меня в шею. — Уже полдень, — ответил я, но не отстранился. — Неважно. Он поцеловал меня медленно, лениво, как это бывает только по утрам, когда никуда не надо спешить. Я провёл рукой по его спине, чувствуя, как мышцы расслаблены, как под пальцами движется кожа. Он застонал, прижал меня к стене, и я ощутил, как его желание проступает сквозь утреннюю негу. — Эд, кофе… — Кофе подождёт. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Он расстегнул халат, скользнул губами по моей груди, животу, ниже. Я вцепился в его волосы, чувствуя, как мир сужается до его языка, его рук, его дыхания. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал я. — Я знаю. Он поднял голову, улыбнулся той редкой, настоящей улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. И потянул меня обратно в спальню. Мы оставались в постели до тех пор, пока солнце не поднялось высоко и не начало припекать сквозь окна. Эдвард лежал на спине, я — уткнувшись в его плечо, чувствуя, как бьётся его сердце. — Вальтер. — Мм? — Ты счастлив? Я поднял голову, посмотрел на него. Он смотрел в потолок, и в его голосе не было привычной стальной нотки — только спокойная уверенность. — Да, — ответил я. — А ты? — Тоже. — Тогда не задавай глупых вопросов. Он повернулся ко мне, поцеловал в лоб. — Иногда нужно их задавать. Чтобы не забывать. Я хотел ответить, но внизу раздался звонок в дверь. И следом — голос Доминика: — Выходите, философы! Мы знаем, что вы там! — Боже, — простонал Эдвард. — Он мог бы предупредить. — Он никогда не предупреждает. Я натянул штаны, накинул футболку и пошёл открывать. На пороге стояли двое — Доминик и Ханаби. Доминик был в ярко-розовой гавайской рубашке, шортах и сандалиях на босу ногу. Ханаби — в строгом чёрном костюме, несмотря на жару. Контраст был убийственным. — А мы к вам! — Доминик распахнул объятия, едва не выронив пакет с вином. — С проверкой, как живёте. — И с новостями, — добавила Ханаби, проходя внутрь. — Плохими. Я пропустил их в дом. Доминик тут же направился к бару, который мы оборудовали в гостиной — стойка из тёмного дерева, подсветка, набор для коктейлей. Эдвард спустился следом, уже в рубашке, но босиком, и встал в дверях, скрестив руки на груди. — Виски с утра? — спросил он. — Это лечебное, — серьёзно ответил Доминик, наливая себе щедрую порцию. — Для храбрости. Ханаби будет ругаться, а я не люблю, когда она ругается. — Я сейчас начну ругаться, — сказала Ханаби, но в её голосе не было злости. Она вынула из сумки флешку, положила на стол. — Это прислал Есенин. Информация о том, что правительство активировало компромат Брэндона. Наступила тишина. Даже Доминик перестал пить. — Что значит «активировало»? — спросил я. — Значит, кто-то в верхах решил, что мы больше не нужны. Или что нас можно использовать. Есенин говорит, что дело передали в специальный отдел. Руководит им некто Марк Ланге. Бывший прокурор, сейчас — глава отдела по борьбе с организованной преступностью. — Марк? — переспросил я. — Это говнюк? — Эдвард посмотрел на меня. Я вспомнил. Марк — тот самый блондин, который смотрел на меня на встрече у Есенина перед финальной битвой. Который потом, когда все разошлись, подошёл и сказал: «Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, не связанная с мафией, у меня есть дом в Баварии. Тихий». Я тогда подумал, что он просто вежливый. Эдвард, кажется, подумал иначе. — Мы встречались. Один раз. Он был с Есениным. — Он был влюблён в тебя, — спокойно сказала Ханаби. — Есенин рассказал. Поэтому Марк и согласился помогать нам тогда. А теперь он на другой стороне. — То есть, — медленно произнёс Эдвард, — мы в розыске? — Пока нет. Но если они захотят — всё, что Брэндон собрал, ляжет на стол. Убийства, трупы, поддельные документы. Нас посадят. Или убьют при задержании. Я почувствовал, как внутри поднимается старая, знакомая тошнота. Неужели снова? Неужели мы опять в дерьме? Я думал, что всё кончено. Думал, что можно жить спокойно, забыть о прошлом, не проверять каждую машину на наличие бомбы. Доберман Брендон, который до этого безмятежно дремал на своём месте, вдруг поднял голову, словно почувствовал наше напряжение. Он зевнул, показав острые зубы, и снова уткнулся носом в лапы. — Ну и имя ты ему дал, — неожиданно сказал Эдвард, глядя на пса. — Брендон. Теперь этот кобель каждый день напоминает мне о том ублюдке. — Я назвал его в честь того, кого мы победили, — ответил я. — Чтобы помнить, что даже самые страшные враги когда-нибудь оказываются под нашими ногами. — Он у тебя под ногами, это да, — Эдвард кивнул на пса. — Но теперь у нас новый Брендон, и он снова хочет нас утопить. Символично. — Ты предлагаешь переименовать собаку? — Предлагаю не давать врагам шанса воскреснуть, даже в виде домашних животных. Доминик, который до этого молча слушал, вдруг расхохотался. — Господи, вы двое! Тут компромат, мафия, всё горит, а вы спорите о кличке пса! — Это называется «сохранять спокойствие в кризисной ситуации», — сухо заметил Эдвард. — Это называется «не выносить собаки, которая носит имя твоего бывшего босса», — парировал Доминик. Я посмотрел на Брендона-пса. Тот снова заснул, даже не подозревая, что стал яблоком раздора. — Если мы выживем в этот раз, — сказал я, — я переименую его в Канта. Будет философствовать вместе со мной. — Кант тоже тот ещё моралист, — буркнул Эдвард, но в его голосе уже не было прежней резкости. — Ладно, оставим пока Брендона. У нас есть дела поважнее. Он взял флешку и направился к ноутбуку. Доминик потянулся за виски, бросил на меня многозначительный взгляд. — Пёс ни при чём, — сказал он. — А вот Эдвард зря не шутит, когда речь о прошлом. — Знаю, — ответил я. — Но иногда шутки — единственное, что нас держит на плаву. — Философ, — усмехнулся Доминик. — А ты как думал? Эдвард вставил флешку, и на экране появились документы. Я подошёл ближе, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Списки. Даты. Имена. Убийства, которые мы совершали по приказу Брэндона. Сожжённые тела. Поддельные удостоверения. Фотографии мест, где мы их хоронили. — Это всё? — спросил я. — Это копия, — ответил Эдвард. — Оригиналы у Марка. — Или у правительства. — Или у них. Доминик подошёл, заглянул через плечо. — Смотрите. Тут есть и те, кого мы не убивали. Брэндон подставлял нас. Я увидел имя, которое заставило сердце сжаться. Агата Ахтерберг. — Что она там делает? — спросил я. — Её убили люди Фрица, — сказала Ханаби. — Но Брэндон записал это на нас. Чтобы было больше компромата. — Зачем? — Чтобы у нас не было выбора. Чтобы мы были в его руках. Эдвард закрыл ноутбук. — Нам нужно ехать в Берлин. — Сейчас? — спросил я. — Завтра. Сегодня я хочу побыть здесь. Он посмотрел на меня, и я понял: он тоже боится. Не Марка, не Фрица, не правительства. Он боится, что всё, что мы построили за два года, рухнет. Что море, солнце, этот дом, наш пёс, наша тихая жизнь — всё это окажется сном, из которого мы проснёмся в старом Берлине, с пистолетом в руке. Я кивнул. — Завтра. Сегодня — наш. Доминик поднял стакан. — Тогда сегодня мы пьём! За море, за солнце, за то, чтобы завтра не началось никогда! — Оно начнётся, — сказал Эдвард. — Но сегодня — ещё нет. Мы чокнулись. Ханаби улыбнулась, взяла бокал. Брендон гавкнул, как будто тоже хотел выпить. Глава 2. Сборы Через час Ханаби уехала в отель. Доминик остался. Он сидел на террасе, потягивая уже третью порцию виски, и смотрел на море. — Дом, — сказал я, подходя, — ты уверен, что поедешь? — Уверен. — За два года ты ни разу не взял в руки оружие. — Зато я не забыл, как им пользоваться. Я сел рядом. Доминик изменился — стал спокойнее, реже уходил в себя, реже видел своих «друзей». Ханаби говорила, что он принимает таблетки и даже иногда спит всю ночь без кошмаров. — Я волнуюсь за тебя, — сказал я. — Зря. Я в порядке. — Он повернулся ко мне. — А вот ты — нет. — Что ты имеешь в виду? — Ты боишься. Я вижу. Ты думал, что всё кончилось, а оно снова начинается. Но это не так, Вальтер. Мы не те, кем были. Мы сильнее. — Или просто старше. — Старше — значит, опытнее. Мы знаем, что делаем. И у нас есть план. — Который придумал прокурор, влюблённый в меня. Доминик усмехнулся: — Ах да. Марк. Эдвард уже знает? — Знает. — И что? — Ничего. Пока. — Он ревнует. — Он всегда ревнует. — Это потому, что он тебя любит. А любовь и ревность — сёстры. Или братья. Неважно. Я хотел ответить, но в дверях появился Эдвард. — Доминик, телефон. Ханаби. Доминик встал, потянулся. — Она, наверное, уже передумала и хочет ехать со мной. — Он взял телефон, улыбнулся. — Алло, любимая? Что, скучаешь? Я тоже… Он ушёл в дом, оставив нас на террасе вдвоём. Закат разливал по небу оранжевые и розовые полосы. Море шумело внизу. — Ты волнуешься, — сказал Эдвард, садясь рядом. — Да. — Не надо. Мы справимся. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы всегда справлялись. Он взял меня за руку. Его ладонь была сухой и тёплой. Я переплёл пальцы с его, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. — Вальтер, — сказал он. — Мм? — Если этот Марк… — Никакого Марка. Есть только ты. — Я знаю. Но если он… — Эд. — Я повернулся к нему. — Я люблю тебя. Тебя. Не его, не кого-то ещё. Только тебя. Понял? — Понял. — Тогда не начинай. Он улыбнулся. Редкая, настоящая улыбка, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. — Пойдём в спальню, — сказал он. — Сейчас? Доминик… — Доминик выпьет ещё и уснёт на диване. Он нас не услышит. — А если услышит? — Тогда я выбью ему зубы. — Ты никому не выбиваешь зубы. Ты слишком цивилизованный. — Ради тебя — выбью. Я рассмеялся и позволил увести себя в дом. В спальне было темно. Шторы затянуты, только узкая полоска света пробивалась из-под двери. Эдвард закрыл дверь на защёлку, повернулся ко мне. — Раздевайся. — Командуешь? — Да. Я снял рубашку, бросил на стул. Он стоял, смотрел, не двигаясь. Его глаза в полумраке казались почти чёрными. — Продолжай. Я снял штаны, остался в одном белье. — Вальтер. — Что? — Ты красивый. Я усмехнулся. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это правда. Он подошёл, провёл пальцами по моей груди, по животу, задержался на ремне. Я вздрогнул, когда он потянул за пряжку. — Ты хочешь… — начал я. — Хочу. Если ты не против. — Я никогда не против. Он улыбнулся, развязал пояс, стянул с меня бельё одним движением. Я стоял перед ним нагим, чувствуя, как его взгляд скользит по моему телу. — Повернись. Я повернулся спиной. Он провёл рукой по позвоночнику, по ягодицам, по бёдрам. Я закрыл глаза, чувствуя, как тело расслабляется под его прикосновениями. — Ложись. Я лёг на кровать лицом вниз. Он сел рядом, положил ладони на мои плечи и начал медленно массировать, разминая затекшие мышцы. Я застонал, когда его пальцы нашли особенно болезненный узел на шее. — Ты напряжён, — сказал он. — Думаешь? — Не думай. Просто чувствуй. Он массировал долго, медленно, спускаясь от плеч к пояснице. Я таял под его руками, чувствуя, как уходит всё напряжение последних часов. — Переворачивайся. Я повернулся на спину. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. Не только желание — что-то большее. То, что он редко показывал. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. — Ты не боишься? — Чего? — Завтрашнего дня. Берлина. Всего этого. — Боюсь. Но с тобой — меньше. Он наклонился, поцеловал меня. Медленно, глубоко, как будто хотел запомнить вкус. Я обнял его, притянул к себе, чувствуя, как его тело прижимается к моему. — Эд, — прошептал я. — Мм? — Я хочу тебя. — Я знаю. Он скользнул губами по моей шее, по ключицам, спускаясь всё ниже. Я выгнулся, когда его язык коснулся соска, провёл по груди, по животу. — Не торопись, — сказал я. — Я не тороплюсь. Он двигался медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Я запустил пальцы в его волосы, направляя, чувствуя, как желание нарастает. — Эд… — Тише. Он опустился ещё ниже, взял мой член в рот. Я застонал, вцепившись в простыни. Он умел это делать так, что у меня темнело в глазах — медленно, глубоко, с лёгким прикусом, от которого я терял голову. — Остановись, — прохрипел я. — Иначе… — Иначе что? — Иначе я кончу слишком быстро. — А я хочу, чтобы ты кончил. — Я хочу в тебя. Он поднял голову, посмотрел на меня. Глаза блестели в полумраке. — Тогда действуй. Я перевернул его на спину, навис сверху. Он смотрел на меня снизу вверх, улыбаясь. — Ты красивый, — сказал он. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это правда. Я поцеловал его, скользнул рукой между его ног, чувствуя, как он уже готов. Он застонал, когда я вошёл в него, медленно, давая привыкнуть. — Двигайся, — прошептал он. Я начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как его тело принимает меня, как он выгибается, сжимая мои плечи. — Быстрее, — попросил он. — Нет. Сегодня я командую. — Ты… сволочь. — Твоя сволочь. Я ускорился, чувствуя, как нарастает напряжение. Он стонал, вцепившись в мои плечи, оставляя следы. — Кончай, — прошептал я. — Вместе. Я почувствовал, как он сжался вокруг меня, и мир взорвался. Я кончил с криком, падая на него, чувствуя, как он дрожит подо мной. Мы лежали, тяжело дыша. Он гладил меня по спине, по волосам. — Вальтер. — Мм? — Всё будет хорошо. — Ты не можешь этого знать. — Могу. Потому что у меня есть ты. Я поднял голову, посмотрел на него. — Это работает в обе стороны. — Знаю. Он поцеловал меня в лоб, и я закрыл глаза, чувствуя, как засыпаю под ровное биение его сердца. Глава 3. Берлин встречает Берлин, аэропорт Тегель. Два дня спустя. Самолёт приземлился в полдень. Берлин встретил нас привычным серым небом и мелким дождём, который моросил, не переставая. Я вышел из зоны прилёта, и запах города — бензин, мокрая листва, кофе из уличных киосков — ударил в нос, вызвав целую бурю воспоминаний. — Ну, здравствуй, — сказал я себе. Эдвард подошёл сзади, положил руку на плечо. — Как ты? — Нормально. Просто… многое вспомнилось. — Мы ненадолго. Разберёмся и уедем. — Я знаю. Доминик вышел из зоны прилёта последним, держа в руке стаканчик кофе. — Они до сих пор варят эту бурду? — он сморщился. — В Испании кофе намного лучше. — В Испании ты пьёшь виски, — заметил я. — Виски — это тоже кофе. Только для души. Мы взяли такси до центра. Я смотрел в окно на знакомые улицы — Курфюрстендамм, Цоологишер Гартен, мост Обербаумбрюкке, где я когда-то гулял, пытаясь убежать от себя. Город изменился — новые вывески, новые машины, новые люди. Но чувство, что я здесь чужой, осталось прежним. — Как думаешь, мы когда-нибудь сможем спокойно гулять по Берлину, как туристы? — спросил Доминик. — Нет, — ответил Эдвард. — Слишком много глаз. — А в Испании мы гуляем. — Потому что в Испании на нас насрать. Здесь нас помнят. Мы замолчали. Это была правда. Такси остановилось у клуба «Сигнал». Вывеска горела неоново-синим, хотя было ещё светло. Дверь была открыта. — Кто здесь работает днём? — спросил Доминик. — Есенин сказал, что нас ждут, — ответил Эдвард. Мы вошли. Клуб изменился — стало больше света, меньше полумрака. На сцене выступала живая группа, играла что-то джазовое. За барной стойкой, где когда-то стоял я, теперь работала Карлин. Она была в белой рубашке, чёрной жилетке и бабочке, и выглядела так, будто родилась за этой стойкой. — О, мои любимые беглецы! — она радостно взмахнула рукой, едва не опрокинув бутылку виски. — Живые, здоровые, воняете Испанией! — Карлин, — Эдвард кивнул. — Ты теперь бармен? — А кто? — она гордо выпрямилась. — Я лучшая ученица Германа. То есть Вальтера. — Она посмотрела на меня. — Ты не обижаешься, что я заняла твоё место? — Ты заняла моё место, когда я ушёл. Это называется «работа». — А ты всё такой же философ, — она подмигнула. — Что будете пить? — Информацию, — сухо сказал Эдвард. — Ах, вы всё о работе. — Она налила три стакана виски. — Сначала выпейте. За старых друзей. Бесплатно. — Я не пью на работе, — сказал Эдвард. — А ты, Вальтер? — Карлин посмотрела на меня. Я взял стакан. Доминик уже тянулся к своему. — Эх, — вздохнул Доминик, — а я думал, мы посидим, как в старые добрые. — Посидим, — сказал я. — Но сначала дело. — Есенин ждёт вас в VIP-комнате, — сказала Карлин. — Идите, я пока присмотрю за Домиником. — Я сам за собой присмотрю, — возразил Доминик, но уже тянулся к бутылке. В дальнем углу зала я заметил Агнет. Она сидела за столиком, перед ней лежал разобранный оптический прицел. Она протирала линзы с той сосредоточенностью, с которой другие люди читают молитвы. — Всё ещё с винтовкой? — спросил я, проходя мимо. — Она меня не предаёт, — ответила Агнет, не поднимая головы. — А люди — часто. Рядом с ней сидела Ребекка, которая перевязывала куклу — свою старую привычку. Бинты лежали ровными рядами, кукла уже напоминала мумию. — Ты в порядке? — спросил я её. — Да, просто практикуюсь. Вдруг кому-то оторвёт руку, а я не смогу зашить. — Оптимистка, — усмехнулся Доминик. — Реалистка, — поправила Ребекка. — В нашем деле это одно и то же. VIP-комната была обставлена с прежней роскошью — кожаные диваны, хрустальные люстры, бар с подсветкой. За столом сидел Есенин. Он не изменился — всё тот же блондин со шрамом через глаз, в дорогом костюме, с неизменной сигаретой в руке. — Вальтер, Эдвард, Доминик, — он кивнул каждому. — Рад видеть. Жаль, что при таких обстоятельствах. — Рассказывай, — сказал Эдвард, садясь напротив. Есенин разложил на столе фотографии и бумаги. — Марк Ланге. Тридцать пять лет. Бывший прокурор, сейчас — глава отдела по борьбе с ОПГ. Он получил доступ к компромату Брэндона. Но есть нюанс: он не собирается сдавать вас в суд. — Что? — удивился я. — Он хочет вас использовать. У него есть свой враг — мафия Кёнинг. Вернее, то, что от неё осталось. Новый лидер, Фриц Кёнинг, сын Маркуса. Он восстановил группировку и теперь претендует на королевский титул. — Сын Маркуса? — переспросил Эдвард. — Мы думали, у него нет детей. — Был. Тайный. Марк хочет, чтобы вы убрали Фрица. А взамен он уничтожит компромат. — И ты веришь прокурору? — спросил Доминик. — Нет. Но у вас нет выбора. Наступила тишина. Я смотрел на фотографию Фрица — молодой мужчина лет тридцати, с тяжёлым взглядом и той же холодной улыбкой, что была у его отца. Сын Маркуса. Ещё один враг. — Мы можем отказаться, — сказал я. — Можете. Тогда он передаст дело в суд. Вы сядете. Или вас убьют при задержании. — А если мы согласимся? — спросил Эдвард. — Тогда вы встречаетесь с Марком, обсуждаете детали, разрабатываете план и убираете Фрица. Всё просто. — Просто, — усмехнулся Доминик. — Как в прошлый раз. — В прошлый раз вы победили. — И потеряли половину города. — Но выжили. Это главное. Я посмотрел на Эдварда. Его лицо было каменным. — Мы подумаем, — сказал он. — Думайте быстро. Фриц активизировался. Он знает, что вы живы, и хочет отомстить за отца. Так что у вас три врага: правительство, новая мафия и ваше прошлое. Есенин встал. — Я передам Марку, что вы готовы встретиться. А пока — отдыхайте. Клуб ваш. Он вышел. Мы остались втроём. — Ну и дела, — сказал Доминик. — Я думал, мы уже отстрелялись. — Никогда не отстреливаемся, — ответил Эдвард. — Я пойду позвоню Александру, — сказал я. — Пусть летит быстрее. Глава 4. Прибытие Александра Александр прилетел через день. Мы встретили его в аэропорту Тегель. Он вышел из зоны прилёта в белой рубашке, джинсах, с тростью — новый протез ещё не прижился. Загорелый, с короткой стрижкой, без привычной повязки на глазу. Теперь у него был современный протез, который почти не отличался от настоящего глаза. — Ну, привет, философ, — он обнял меня. — Скучал? — Не очень, — соврал я. — А я скучал. — Он хлопнул меня по плечу и повернулся к Эдварду. — Эд, ты как? Всё такой же мрачный? — Ты такой же громкий, — ответил Эдвард, но уголки его губ дрогнули. Доминик подскочил к Александру и схватил его за плечи: — Ты похудел! В России не кормят? — Кормят. Просто я теперь на лошадях езжу, а не на диване лежу. — А женщины? Или может мужчины? —спросил я. Александр замялся, но улыбнулся. — Нет никого. И не надо. Я ещё не похоронил Агату. Может, никогда не похороню. Наступила тишина. Доминик похлопал его по плечу. — Понимаю, — сказал он. — Поехали, — прервал Эдвард. — Нас ждут. В машине Александр смотрел в окно, молчал. Я знал, о чём он думает. О Берлине, о прошлом, о той ночи, которую мы оба старались забыть. Он поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и чуть заметно покачал головой. Не сейчас. — Марк Ланге, — сказал он, возвращаясь к делу. — Я помню его. Он был на той встрече. Смотрел на Вальтера, как кот на сметану. — Он был влюблён, — подтвердил Доминик. — Есенин рассказал. — И теперь он наш прокурор? Ирония. — Или ловушка, — заметил Эдвард. — Посмотрим. Глава 5. Ночь в баре Вечером мы вернулись в «Сигнал». Карлин уже накрыла стол в VIP-комнате, поставила ящик виски, водки и закуски. Рядом с ней сидели Агнет и Ребекка, которые приехали в Берлин по делам. — А мы вас ждали, — сказала Агнет, поднимая бокал. — Слышали, у вас тут война? — Скоро будет, — ответил Эдвард. — Тогда надо выпить перед боем. — Это мы умеем, — сказал Доминик, наливая себе щедрую порцию. Ханаби вошла следом, села рядом с Домиником. — Ты опять пьёшь? — Лечебное, — серьёзно ответил Доминик. — Лечебное он пьёт каждый день, — заметила Ребекка. — А ты всё ещё лечишь кукол? — спросил он. — Практикуюсь. Вдруг забуду как сшивать руки. — Оптимистка, — усмехнулся Александр. Мы пили, говорили, смеялись. Доминик и Александр сидели рядом, и я заметил, как они переглядываются — как-то по-особенному, будто между ними было что-то, о чём я не знал. — Вы чего? — спросил я. — Ничего, — ответил Доминик. — Слишком быстро ответил, — сказала Ханаби. — Я всегда быстро отвечаю. — Нет, — сказал Александр. — Ты всегда долго думаешь, а потом говоришь какую-нибудь чушь. — Это называется «взвешивать слова». — Это называется «бояться сказать правду». Доминик посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, воспоминание. — Ладно, — сказал он. — Расскажу. Но только потому, что мы всё равно когда-нибудь узнаете. Он откинулся на спинку дивана, закурил. — Это было, когда нас только привели в мафию. Нам было по семнадцать-восемнадцать. Мы жили в одной комнате, вчетвером. Брэндон не давал нам выходить, мы были как звери в клетке, ну не считая пьянок. И однажды… — О Боже! Не надо, — перебил Александр. — Надо, — сказал Доминик. — Мы были молодыми, глупыми, полными гормонов. И однажды ночью, когда Эдвард уехал на задание, а Вальтер ещё не пришёл в себя после того, что с ним сделали… — Дом, — Александр сжал стакан. — Мы переспали, — сказал Доминик просто. — Не один раз. Несколько. Пока нам не надоело. Потом мы решили, что это была глупость, и больше никогда об этом не говорили. Наступила тишина. Я смотрел на них — на Доминика, который курил, как ни в чём не бывало, на Александра, который сжимал стакан так, что побелели костяшки. — И ты молчал? — спросила Ханаби. — А зачем говорить? — ответил Доминик. — Это было давно. Мы были другими. Потом появилась ты, потом Агата, потом Вальтер с Эдвардом. Это не имеет значения. — Имеет, — сказал Александр. — Потому что это было не просто «переспали». Это было… странное время. Мы держались друг за друга, потому что больше не за кого было. Мы были детьми, которых бросили в ад. Он допил водку, поставил стакан. — Но это прошло. И я не жалею. Потому что, если бы не эта глупость, мы бы, может, не стали теми, кто мы есть. Не научились бы доверять. — Философ, — усмехнулся Доминик. — Учился у лучших. Он посмотрел на меня. Я кивнул. — За то, чтобы прошлое оставалось прошлым, — сказал я. — За прошлое, — повторили мы. Ханаби взяла Доминика за руку. — Ты мне расскажешь об этом потом, — сказала она. — Обязательно. — И про Эрика тоже. — И про Эрика. Агнет подняла бокал. — За старые времена! Я тоже кое-что помню. Когда мы только начали работать в клубе, Карлин пыталась соблазнить Эдварда, пролив на его рубашку кофе и сказав: «Ой, какая я неуклюжая!». — А что мне? Сдаваться что ли!?— воскликнула Карлин. — Это все бесполезно, — сказала Агнет. — Поэтому и смешно. — А ты, Агнет, — спросила Ребекка, — ты вообще кого-нибудь любила? — Любила. Свою винтовку. — Это не считается. — Для меня — считается. Мы смеялись, пили, вспоминали. Я смотрел на Доминика и Александра — они сидели рядом, но между ними больше не было той странной напряжённости. Они переглядывались, улыбались, и я понял, что их связывало что-то, что не нуждалось в объяснениях. Что-то, что осталось там, в прошлом, но сделало их ближе. Позже, когда все разошлись, я вышел на террасу. Александр последовал за мной. — Вальтер, — сказал он. — Ты знаешь, что я никогда не забуду ту ночь. Но я рад, что мы можем быть рядом. Как друзья. — Я тоже рад. — Эдвард не ревнует? — Уже нет. Он понял, что это было другое. — Да. Другое. Мы помолчали. — Ты будешь счастлив? — спросил он. — Уже счастлив. — Тогда и я, наверное, когда-нибудь. — Обязательно. Он кивнул, встал. — Спокойной ночи, Вальтер. — Спокойной ночи, Алекс. Он ушёл в дом. Я остался один, смотря на звёзды. Глава 6. Семь лет назад Берлин, квартира Александра. Ночь. Я пришёл к нему, потому что Эдвард сказал: «Он может наделать глупостей». В трубке было молчание, потом короткие гудки. Я ехал через весь город, нарушая все правила, и в голове билась одна мысль: только не опоздать. Дверь была не заперта. Внутри пахло дымом, спиртом и чем-то ещё, от чего у меня сжалось сердце. Запах крови, свежей, только что пролитой. — Алекс? — крикнул я. Тишина. Я прошёл в кухню. Он сидел за столом, лицом к окну. Перед ним лежал нож — кухонный, с длинным лезвием, которым мы обычно резали хлеб. На лезвии была кровь. Рукава рубашки были закатаны, и я увидел свежие порезы на запястьях — три, четыре, пять. Кровь стекала на пол, образуя маленькую лужицу. — Что ты наделал, ёбаный ты псих? — я схватил его за руку, прижал полотенце к ране. — Зачем? — он смотрел на лезвие, не поднимая головы. — Всё равно всё кончено. — Не кончено, сука. Не смей. — Агата мертва. Я убил её своими руками. Какая разница, когда я сдохну? — Не говори так, ублюдок. — Почему? Правда? Ты же философ. Ты должен любить правду. Я выхватил нож, отшвырнул в сторону. Он не сопротивлялся. Просто сидел, смотря в одну точку. Кровь всё текла, полотенце пропиталось. Я рванул к аптечке, нашёл бинт, перевязал его запястья. Руки у меня дрожали. — Смотри на меня, — сказал я. — Смотри, блядь! Он поднял голову. В его единственном глазу была такая пустота, что у меня перехватило дыхание. — Я не знаю, как жить, — прошептал он. — Будешь жить. Мы поможем. — Не поможете. Никто не может помочь. Я обнял его. Не знаю, зачем. Просто понял, что, если отпущу — он убьёт себя. Сейчас, сегодня, завтра. Он не обнял в ответ. Стоял, как камень. А потом вдруг развернулся и поцеловал меня. Грубо, отчаянно, как будто хотел задохнуться в этом поцелуе. — Что ты делаешь, блядь!? — я попытался оттолкнуть его. — Не знаю. — Его голос был чужим. — Просто… не оставляй меня одного. Не сегодня. Мы оба были пьяны. Я — от виски, который пил перед тем, как ехать. Он — от всего сразу: от горя, от таблеток, от героина, который ещё не выветрился из крови. Я знал, что это неправильно. Знал, что, если Эдвард узнает… Но в тот момент мне было плевать. Я тоже хотел забыть. Он толкнул меня на диван. Его руки дрожали, когда он расстёгивал мою рубашку. Я закрыл глаза и представил, что это Эдвард. Что это он сейчас целует мою шею, прикусывает кожу, оставляет следы. — Смотри на меня, — прошептал Александр. — Не закрывай. Я открыл глаза. В его единственном глазу была такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Я не смогу, — сказал он. — Сделай это ты. Мы поменялись местами. Я медленно, неумело двигался, смотря на него сверху. Он кусал губы, чтобы не кричать. Я смотрел на его шрамы на запястьях, на протез, на повязку на глазу, и думал: мы оба сломаны. Мы оба потеряли всё. Он кончил первым, с тихим стоном, вцепившись в мои плечи. Я — следом, чувствуя, как дрожит его тело подо мной. После я лежал рядом, смотря в потолок. Александр закурил — дрожащими руками, с трудом прикуривая. — Об этом никто не узнает, — сказал он. — Знаю. — Это ничего не значит. — Знаю. — Спасибо, — сказал он, и в его голосе была такая благодарность, что мне стало тошно. Я не ответил. Утром я ушёл до того, как он проснулся. Вымыл пол от крови, выбросил нож, оставил на столе новую пачку сигарет. Мы никогда не говорили об этом. Никогда. Глава 7. Доминик и Эрик Восемь лет назад. Медицинский университет Берлина. Доминик сидел на скамейке у корпуса, смотрел, как студенты расходятся после лекций. Он никуда не спешил — ему всё равно было некуда идти. Брэндон дал ему квартиру, деньги, но не дал свободы. Каждый его шаг был под контролем. Каждая встреча — под подозрением. — Ты чего сидишь? — голос заставил его вздрогнуть. Перед ним стоял парень — темноволосый, в очках, с рюкзаком за спиной. — Жду, — ответил Доминик. — Чего? — Не знаю. Парень усмехнулся, сел рядом. — Ты всегда такой грустный? — Я не грустный. Я задумчивый. — Разница? — Грустный — это когда тебе плохо. Задумчивый — когда ты думаешь. — О чём думаешь? — О том, зачем я здесь. — В университете? Чтобы учиться. — Я не об этом. Парень посмотрел на него внимательнее. — Меня зовут Эрик, — сказал он. — Ты на первом курсе? — На втором. — Я тоже. Хирургия? — Хирургия. — А почему я тебя раньше не видел? — Я редко хожу. — На лекции? Так не сдашь экзамены. — Я сдаю. Мне легко. Эрик засмеялся. — Ну ты и самоуверенный. — Это не самоуверенность. Это правда. — Ладно, — Эрик встал. — Пойдём пить кофе. Если ты такой умный, расскажешь мне, как сдать анатомию. — Я не пью кофе. — А что пьёшь? — Вино. — Кофе полезнее. — Но вино веселее. Эрик снова засмеялся, и Доминик вдруг почувствовал, что ему хочется смеяться вместе с ним. — Пошли, — сказал он, вставая. — Кофе. Но с коньяком. — Договорились. Они стали друзьями. Эрик был единственным, кто не боялся странностей Доминика — его резких перепадов настроения, его бессонницы, его странных шуток. Он просто был рядом. Сидел с ним в библиотеке, когда Доминик не мог уснуть. Тащил на лекции, когда тот проваливался в апатию. Смеялся, когда Доминик говорил, что видит мёртвых. — Ты просто устал, — говорил Эрик. — Выспишься — пройдёт. — Не проходит, — отвечал Доминик. — Значит, надо больше спать. — Я не могу. — Тогда не спи. Я буду с тобой разговаривать. И они разговаривали. Часами. О хирургии, о фильмах, о девушках и парнях, о том, как Эрик хочет уехать в Швейцарию и лечить людей. О том, как Доминик хочет забыть самолёт, который взорвался у него на глазах. — Что ты видишь? — спросил Эрик однажды. — Маму. Она стоит у окна и машет мне. Но я не могу к ней подойти. — Это просто галлюцинации. — Я знаю. Но он кажется реальным. — Дом, — Эрик взял его за руку. — Если тебе станет совсем плохо, ты скажешь мне. Я помогу. Доминик кивнул. Он не сказал, что его уже давно взяли в мафию. Что Брэндон приказал убивать. Что он уже пробовал. Что это было легко. Что это было… приятно. Эрик узнал не случайно. Доминик позвал его с собой, ничего не говоря. Они пришли на базу, когда Доминик был в подвале, Эрик, увидел кровь, увидел ножи, увидел тело. — Дом… — прошептал он. — Что ты… — Не надо, — сказал Доминик. — Не смотри. — Ты… ты убил его? — Пришлось. — Пришлось? — Эрик отступил на шаг. — Кто тебя заставил? — Неважно. — Неважно? Ты убил человека! Это всегда важно! В дверях появился Брэндон. — Доминик, — сказал он. — Кто это? — Мой друг. — Друг? — Брэндон усмехнулся. — Ты же знаешь правила. Никаких друзей. — Он никому не расскажет. — Я должен быть уверен. Брендон вынул пистолет. — Нет! — Доминик бросился вперёд, но Брэндон выстрелил первым. Эрик упал, даже не вскрикнув. Пуля вошла прямо в лоб. Доминик стоял, смотря на его тело. Кровь растекалась по бетонному полу, красная, густая. Он не плакал. Не кричал. Просто стоял, сжимая кулаки. — Забери его, — сказал Брэндон. — И запомни: друзей у нас нет. Есть только дело. Доминик взял тело Эрика, отнёс в подвал. Он работал всю ночь. Аккуратно, как учили. И когда вырезал сердце, оно всё ещё билось в его руках. Он смотрел на него долго, а потом положил в банку с формалином. С тех пор он никогда не расставался с этим сердцем. Оно стояло у него в квартире, на полке, за стеклом. Эрик всегда был рядом. Глава 8. Встреча у Есенина На следующее утро. Особняк Есенина. Марк уже ждал нас. Он стоял у окна, смотрел на сад. Когда мы вошли, он обернулся. Его взгляд снова задержался на мне дольше, чем следовало. — Вальтер, — сказал он. — Рад видеть. — Взаимно. Эдвард сел напротив, положив руки на стол. Его лицо было непроницаемым. — Давайте к делу, — сказал он. Марк кивнул и разложил на столе карту. — Фриц Кёнинг обосновался в старом особняке отца, но укрепил его. У него тридцать человек охраны, связи с восточными группировками и доступ к оружию. Его цель — восстановить мафию Кёнинг и уничтожить вас. Лично. — Почему нас? — спросил Александр. — Вы убили его отца. Для него это дело чести. — А ты? — спросил я. — Почему ты хочешь его убрать? Марк замолчал на пару секунд. — Потому что он убил моего напарника. Полгода назад. За то, что тот пытался закрыть его канал поставок. Фриц чувствует себя безнаказанным. А я хочу справедливости. — И используешь нас, — усмехнулся Доминик. — Я использую то, что у меня есть. Вы — лучшие. Или вы хотите, чтобы компромат попал в суд? — Мы поняли, — сказал Эдвард. — План? Марк достал чертежи. — Через три дня у Фрица будет встреча с партнёрами. Охраны будет меньше, но само здание заминировано. Нужно проникнуть, обезвредить охрану и взять Фрица живым. Он нужен мне для суда. — Живым? — переспросил Александр. — Трудно. — Я знаю. Но если он умрёт, его люди разбегутся, но каналы останутся. Мне нужны имена. Мы переглянулись. — Мы сделаем, — сказал Эдвард. Глава 9. Сторона врага В ту же ночь. Особняк Фрица Кёнинга. Фриц сидел в кабинете отца — теперь его кабинете. Стены были те же, дубовые панели, портреты предков, тяжёлые шторы. Но он заменил стол — старый, с отметинами от пуль, убрал в подвал. Слишком много воспоминаний. Перед ним стояли четверо его людей. Самые верные. Те, кто пошёл за ним, когда после смерти Маркуса остальные разбежались. — Они вернулись, — сказал Фриц. — Четвёрка. — Мы знаем, — ответил один из них, Ганс, бывший телохранитель Маркуса. — Они в городе. Встречались с Есениным. — С Есениным? — Фриц усмехнулся. — Этот старый лис всегда сидит на двух стульях. — Он передал им компромат. О том, что правительство активировало дело. — Правительство… — Фриц встал, подошёл к окну. — Правительство думает, что может использовать их, чтобы добраться до нас. А мы думаем, что можем использовать правительство, чтобы добраться до них. — Какой план? — спросил Ганс. — План простой. Мы дадим им войти. Пусть возьмут меня. Пусть даже приведут к Марку. А когда они будут праздновать победу — мы ударим. Взрывчатка уже заложена. Под особняком, под отелем, где они остановятся. Один звонок — и от них ничего не останется. — А вы? — спросил другой. — Я? — Фриц повернулся. — Я буду там, где меня не найдут. И когда они умрут, я вернусь. И заберу всё, что принадлежало моему отцу. — Они убьют вас, если узнают. — Они не узнают. У них есть Марк. А Марк думает, что он умнее всех. Но Марк — всего лишь прокурор. А я — сын Маркуса Кёнинга. Я знаю, как побеждать. Он взял со стола фотографию — старую, выцветшую, на которой был изображён Маркус с маленьким мальчиком на руках. Фриц смотрел на неё долго, потом положил в карман. — Готовьте людей. Завтра они придут. Глава 10. Ночь перед операцией Мы вернулись в отель. Доминик сразу ушёл в бар, Александр — в душ. Я сидел на кровати, смотрел в потолок. Эдвард вошёл, закрыл дверь. — Ты думаешь о завтрашнем дне? — спросил он. — Да. — Не надо. Мы готовы. — Готовы ли? В прошлый раз мы чуть не погибли. — В прошлый раз мы выжили. — Чудом. — Не чудом. Благодаря тому, что мы были вместе. Он сел рядом, взял меня за руку. — Вальтер. Я хочу, чтобы ты знал. Если завтра что-то пойдёт не так… — Не говори. — Я должен. Если что-то случится, ты будешь жить. Ты понял? Не лезь под пули. Не геройствуй. — Ты тоже. — Я всегда геройствую. Это моя работа. Я посмотрел на него. В его глазах была та самая сталь, которую я так любил и ненавидел одновременно. — Пообещай мне, — сказал я. — Что вернёшься. — Обещаю. — Тогда и я вернусь. Я поцеловал меня. Нежно, медленно, как в тот первый раз на стадионе, когда мы были пьяны и не знали, что будет дальше. — Пойдём в душ, — прошептал он. — Опять? — Хочу запомнить тебя. — Ты меня каждый день видишь. — Но завтра может быть последний раз. Я не стал спорить. Мы разделись, зашли в душевую кабину. Горячая вода хлестала по коже, пар клубился вокруг. Он мылил мои плечи, спину, ягодицы, медленно, как будто хотел запомнить каждое прикосновение. — Я люблю тебя, — сказал я. — Я знаю. — Ты тоже можешь сказать. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без игры, без надрыва. И я поверил. Всегда верил. Он вошёл в меня медленно, и я выгнулся, прижимаясь к стене. Вода стекала по нашим телам, смешивалась с потом, с желанием. Мы двигались в такт, не торопясь, чувствуя каждое движение. — Кончай, — прошептал он. — Вместе. Мы кончили одновременно, и я уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как дрожат ноги. Он обнял меня, не отпуская. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Я знаю. — Тогда верь. Глава 11. Операция. Вход Ночь. Лес под Берлином Луна скрыта облаками. Дождь перестал лить, но земля осталась мокрой, и наши шаги тонули в тишине. Мы стояли у входа в туннель, который обнаружили на разведке — старый дренажный канал, заброшенный ещё при ГДР. Доминик проверил ножи, Александр — пистолет. Эдвард смотрел на часы, светящиеся зелёным. — Ровно через десять минут входим. — Всё будет хорошо, — сказал я. — Я знаю. — Если нет — я убью тебя сам, — добавил Доминик с кривой улыбкой. — Заткнись, — ответил Эдвард, но без злости. Мы двинулись в туннель. Темнота, сырость, запах плесени и гнилой воды. Я считал шаги, чтобы не сбиться. Сзади — Лев и Рейнер, они прикрывают нас с тыла. — Стоп, — прошептал Эдвард. Впереди маячил силуэт охранника. Доминик подошёл бесшумно, закрыл ему рот рукой, одним движением сломал шею. Тело упало мягко, даже не хрустнуло. — Чисто, — прошептал Доминик. — Счёт? — спросил Александр. — Один, — ответил Доминик, оттрясая руки. Мы двинулись дальше. В подвале никого не было. Лестница вела наверх. Александр выглянул первым. — Двое. На кухне. Жрут что-то. — Я беру, — сказал Доминик. Он прошёл в кухню, как привидение. Через минуту вернулся, вытирая нож. — Три. Готово. Один из них даже не понял, что случилось. Второй успел открыть рот — пришлось быстро. — Тихо, — предупредил Эдвард. Мы поднялись на первый этаж. В коридоре стоял ещё один охранник, спиной к нам. Александр выстрелил первым — глушитель сделал своё дело. Охранник упал без звука. — Четыре, — сказал Доминик. — Где Фриц? — спросил я. — В кабинете. На втором этаже. По плану Марка — там ещё пятеро. — Двое у двери, трое внутри. — Идём. Мы поднялись по лестнице. У двери кабинета стояли двое. Доминик бросил нож — один упал, зажимая горло. Эдвард выстрелил во второго, и тот осел на пол, не успев вскрикнуть. — Пять и шесть. — Входим. Я толкнул дверь. В кабинете сидел Фриц Кёнинг. Он был похож на отца — тот же тяжёлый взгляд, та же холодная улыбка. За его спиной стояли трое телохранителей с автоматами, направленными на нас. — Вальтер Лоренц, — Фриц не двинулся с места. — Я ждал вас. — Тогда ты знаешь, зачем мы здесь. — Знаю. Марк послал вас. Но вы не понимаете. Он не уничтожит компромат. Он использует его, чтобы контролировать вас. — Врёшь, — сказал Эдвард. — Хотите проверить? — Фриц достал из стола папку. — Здесь копии всех документов. Марк хранит оригиналы в своём сейфе. А я предлагаю сделку. — Какую? — спросил я. — Убьёте Марка. Я уничтожу компромат. И мы разойдёмся. — А если откажемся? — спросил Александр. — Тогда я убью вас прямо сейчас. Телохранители подняли автоматы. Но не успели выстрелить — пуля Агнет, которая всё это время ждала на крыше, вошла в плечо одному. Второй упал от выстрела Эдварда. Третьего сбил с ног Доминик, всадив нож в горло. —Семь, восемь, девять, — сказал Доминик. — одного где-то проебали. Фриц остался один. Он не двинулся с места, даже не вздрогнул. — Молодцы, — сказал он. — Но вы всё равно проиграли. — Как? — спросил я. — Взрывчатка уже заложена. Под этим домом. Под отелем, где вы остановились. Под домом вашего друга Есенина. — Ты врёшь, сука, — сказал Эдвард. — Хотите проверить? В этот момент зазвонил телефон у меня в кармане. Я взглянул на экран — Есенин. Ответил. — Вальтер, — голос Есенина был напряжённым. — У меня только что сработала сигнализация. Кто-то пытался заложить взрывчатку под домом. Мы успели её обезвредить. Я посмотрел на Фрица. Он улыбался, но в глазах мелькнуло что-то — разочарование? Страх? — Мы успели, — сказал Есенин. — Нам позвонил Рейнер. Сказал, что узнал о плане от людей Марка. Мы выехали вовремя. Я сбросил вызов, повернулся к Фрицу. — Твой план провалился, урод. — Мой план не провалился, — ответил Фриц. — Он только начался. Он нажал кнопку на столе. Я не успел ничего понять — пол под нами дрогнул. Где-то внизу раздался взрыв, и стены затряслись. — Бежим! — крикнул Эдвард. Мы рванули к выходу. Я тащил Александра, который сломал протез, упав. Доминик прикрывал нас, стреляя на ходу. Эдвард выбил дверь ногой. — Лестница! — крикнул Лев, появившийся из коридора. Мы побежали вниз. Второй взрыв сотряс стены, потолок начал рушиться, куски штукатурки падали на головы. — Быстрее, блядь! — орал Доминик. Мы выскочили из дома за секунду до того, как он рухнул. Нас отбросило взрывной волной. Я упал на землю, ударившись головой, и потерял сознание. Глава 12. Очнувшись Я открыл глаза. Надо мной склонялось лицо Александра, заляпанное копотью и кровью — не его, чужой. — Живой? — спросил он. — Кажется, — прохрипел я. — Хорошо. А то я думал, ты откинулся. — Где Эдвард? — Здесь. Тоже живой. Доминик царапину получил, но держится. Агнет — цела. Лев и Рейнер вытащили нас. Я сел. Голова кружилась, но всё было на месте. Эдвард лежал рядом, смотрел на меня. Его лицо было бледным, но глаза ясные. — Ты как? — спросил я. — Жив. — Фриц? — Мёртв. Дом рухнул на него. — Жаль. Он нужен был Марку. — Марк сам виноват. Не предупредил нас о взрывчатке. — Ты думаешь, он знал? — Не знаю. Но проверю. Мы поднялись. Вокруг была суета — машины, люди, сирены. Есенин подошёл к нам, держась за бок — его тоже зацепило осколком. — Вы живы. Чудо. — Не чудо, — сказал Эдвард. — Просто мы везучие ублюдки. — Марк звонил. Просил передать, что компромат уничтожен. — Врёт? — спросил я. — Не знаю. Но у вас нет выбора, кроме как верить. Мы сели в машину. Александр за рулём, Доминик рядом, я и Эдвард сзади. В салоне пахло гарью и кровью. — Куда? — спросил Александр. — Домой, — ответил Эдвард. — В Испанию? — Да. В Испанию. И если кто-то из этих ублюдков ещё раз нас побеспокоит — я лично вернусь и перестреляю их всех, даже если они уже мертвы. — Я записываю, — сказал Доминик. — Для истории. — Завались. Глава 13. Дорога домой Мы ехали на юг, через Францию, к испанской границе. Доминик спал на заднем сиденье, Александр вёл машину, Эдвард сидел рядом со мной, смотрел в окно. — Вальтер, — сказал он. — Мм? — Я хочу, чтобы мы больше никогда не возвращались в Берлин. — И не будем. — Обещаешь? — Обещаю, блядь. Клянусь вашим любимым Кантом. Он взял меня за руку, сжал. — Кант не при чём. — Тогда чем? — Мной. Мы остановились на ночь в придорожном отеле. Доминик сразу ушёл в бар, Александр — в номер. Мы с Эдвардом остались вдвоём. — Ты как? — спросил он. — Устал. Но живой. — Это главное. Мы стояли у окна, смотрели на трассу, уходящую в темноту. — Я думал, что умру там, — сказал я. — Я бы не дал. — Знаю. — Вальтер. Я хочу сказать тебе кое-что. — Что? — Я рад, что мы вместе. Несмотря ни на что. — Я тоже. — Ты не пожалел, что тогда, после взрыва, не остался в Берлине? Не вернулся? — Нет. Я пожалел, что ушёл от тебя. Но вернулся. — И правильно сделал. Он поцеловал меня, и я почувствовал, как уходит последнее напряжение. Мы вернулись в номер, легли в постель. Он обнял меня, прижал к себе. — Спи, — сказал он. — А ты? — Я посмотрю на тебя. — Эд… — Спи. Я закрыл глаза. За окном шумела трасса, но я слышал только его дыхание. Глава 14. Возвращение Дом в Испании встретил нас солнцем и морем. Ханаби ждала на террасе, держа в руках бокал вина. Увидев нас, она встала, подошла, обняла Доминика, потом Эдварда, потом меня. — Живые, — сказала она. — Все? — Все, — ответил Эдвард. — Тогда пейте. Она разлила вино. Доминик тут же выпил, зажмурился. — Хорошо. — Всё хорошо, — сказала Ханаби. — Не всё, — ответил Эдвард. — Марк ещё не ответил. — Марк приедет завтра. Сказал, что хочет лично убедиться, что компромат уничтожен. — Доверяешь ему? — спросил я. — Нет. Но он спас нам жизнь, предупредив о взрывчатке. — Через Рейнера, — напомнил Александр. — Но предупредил. Мы сидели на террасе, смотрели на море. Брендон-пёс носился по лужайке, пытаясь поймать ящерицу. Потом подбежал к Александру, лизнул его в щёку. — Он тебя помнит, — сказал я. — Собаки — лучше людей, — ответил Александр. — Это ты сейчас философствуешь? — Учусь. Глава 15. Марк Марк приехал на следующий день. Он был один, без охраны, в простой рубашке и джинсах. Загорелый, спокойный. — Можно? — спросил он, входя на террасу. — Заходи, — сказал Эдвард. Марк сел за стол, положил перед собой флешку. — Здесь всё, что осталось от компромата. Оригиналы уничтожены. Копии — тоже. — Почему мы должны верить? — спросил Александр. — Потому что я здесь. Один. Без оружия. Если бы я хотел вас подставить, привёл бы людей. — Или ты просто умный, — заметил Доминик. — Умный? — Марк усмехнулся. — Я был дураком. Думал, что смогу использовать вас, чтобы убрать Фрица, а потом сдать. Но когда увидел, что вы рискуете жизнью ради моей семьи… — Твоей семьи? — переспросил я. — Мою жену и дочь взяли в заложники. Люди Фрица. Если бы я не выполнил их условия, они бы убили их. Поэтому я хотел взять Фрица живым — чтобы обменять. — А теперь? — спросил Эдвард. — Теперь Фриц мёртв. Его люди разбежались. Моя семья в безопасности. Я уволился из прокуратуры. — И что будешь делать? — спросил я. — Не знаю. Может, напишу книгу. О коррупции. — Или переедешь в Испанию, — сказала Ханаби. — Дом рядом с нами продаётся. Марк посмотрел на неё, потом на меня. — А вы не против? — Ты спас нам жизнь, — сказал Эдвард. — Мы в расчёте. — Не в расчёте. Просто… я хочу начать всё сначала. — Тогда оставайся, — сказал я. — Здесь хорошо. Марк кивнул, взял бокал. — За новую жизнь. — За новую жизнь, — повторили мы. Глава 16. Новая жизнь Испания, три месяца спустя. Жизнь вошла в новую колею. Марк поселился в соседнем доме, который купил через неделю после того, как мы вернулись. Он привёз свою жену Лену и дочку Софи — девочку пяти лет с огромными карими глазами, которая сначала боялась Брендона, а потом подружилась с ним так, что пёс спал у её кровати каждую ночь. — Он её охраняет, — сказала Лена, смеясь. — Как будто она его щенок. — Он умнее многих людей, — ответил я. — Это не сложно, — заметил Эдвард. Доминик и Ханаби тоже перебрались в свой дом — тот самый, который они купили рядом с нами. Стройка шла полным ходом, и Доминик взял на себя роль прораба, что привело к нескольким скандалам с архитектором, который, по словам Доминика, «не понимал, что такое настоящая крепость». — Зачем тебе крепость? — спросила Ханаби. — На всякий случай. Вдруг Фриц воскреснет. — Фриц мёртв. — А вдруг у него есть брат? — У него нет брата. — Дядя? Троюродный племянник? — Доминик не унимался. — В нашем деле нельзя быть слишком осторожным. — В нашем деле больше нет дел, — сказал Эдвард. — Мы вышли. — Ага, вышли. Как же. Мы засмеялись. Александр уехал в Россию, но обещал вернуться на Рождество. Перед отъездом он долго стоял на террасе, смотрел на море, курил. — Ты чего? — спросил я. — Думаю. — О чём? — О том, что я, кажется, начинаю привыкать к этой жизни. — Это плохо? — Нет. Просто странно. Я привык к тому, что каждый день мог быть последним. А тут… спокойно. — Это называется «жить», — сказал я. — Философ, — усмехнулся он. — А ты думал. Он обнял меня, хлопнул по спине. — Береги себя. И Эдварда. — Береги себя. И лошадей. — Лошади сами себя берегут. Умнее людей. Он уехал на такси, а мы стояли и смотрели, как машина исчезает за поворотом. — Вернётся, — сказал Эдвард. — Знаю. — Скучаешь? — Уже. Он взял меня за руку, и мы пошли в дом. Глава 17. Карлин и её роман Карлин приехала в Испанию через месяц. Она уволилась из «Сигнала», сказав, что «хватит с неё ночной жизни». На самом деле, как выяснилось, она влюбилась. — В кого? — спросила Ханаби. — В одного повара. Из местного ресторана. Он готовит так, что пальчики оближешь. И у него такие руки… — она мечтательно закатила глаза. — И он не ревнует? — спросил Доминик. — К кому? — не поняла Карлин. — К Эдварду. — Ах, это. — Карлин махнула рукой. — Я ему рассказала про Эдварда. Сказала, что когда-то была влюблена, но он гей и вообще мрачный тип. — Я не мрачный, — заметил Эдвард. — Ты мрачный, — хором сказали мы. — И что он ответил? — спросил я. — Сказал: «Значит, у меня есть шанс». И сделал мне предложение. Наступила тишина. — Ты выходишь замуж? — спросила Ханаби. — Пока не знаю. Но подумаю. — Карлин улыбнулась. — Сначала пусть приготовит мне ужин. Не умеет готовить — не нужен. — Практичная, — заметила Ребекка, которая тоже приехала на выходные. — А ты, Реб? — спросила Карлин. — Есть кто-нибудь? — Нет. Мне никто не нужен. — Все так говорят, — вздохнула Карлин. — А я не говорю. Я делаю. Ребекка взяла свою куклу и начала перевязывать ей ногу. Кукла уже была похожа на мумию, но Ребекка, казалось, видела в ней что-то, чего не видели мы. Агнет сидела в углу, чистила винтовку. — А ты, Агнет? — спросил Доминик. — Что я? — Есть кто-нибудь? — Есть. Моя винтовка. Она никогда не подводит. — Это не считается. — Для меня — считается. Мы засмеялись. Солнце садилось за море, и весь дом наполнился золотистым светом. Глава 18. Рождение Агаты Через шесть месяцев Ханаби родила. Это случилось ранним утром, когда мы ещё спали. Доминик ворвался в наш дом с криком: «Вставайте! Начинается!». — Что начинается? — спросил Эдвард, не открывая глаз. — Ребёнок! У Ханаби схватки! Мы едем в больницу! — Так езжай, — сказал я. — А вы? Вы должны быть там! — Мы приедем, — пообещал Эдвард. — Когда будет результат. — Какой результат? Это не футбол! Это ребёнок! — Вот когда родится — приедем. Доминик выругался и убежал. Мы приехали через три часа. В коридоре больницы сидели Доминик, Марк, Лена, Карлин и Агнет. Ребекка была внутри — помогала врачам. — Как она? — спросил я. — Кричит, — ответил Доминик. Его лицо было бледным, руки дрожали. — Это нормально, — сказал Эдвард. — Откуда ты знаешь? — Я читал. — Ты читал про роды? — Нет. Про философию. Но там тоже много кричат. Доминик не засмеялся. Он сидел, уставившись в дверь, и ждал. Через час дверь открылась, вышла Ребекка с усталой улыбкой. — Поздравляю. Девочка. Три килограмма. Здорова. — А Ханаби? — спросил Доминик. — Тоже здорова. Устала, но всё хорошо. Доминик вскочил, рванул в палату. Мы пошли за ним. Ханаби лежала на кровати, держа на руках маленький свёрток. Доминик подошёл, посмотрел на ребёнка, и я увидел, как у него на глазах выступили слёзы. — Она похожа на тебя, — прошептал он. — Она похожа на нас, — ответила Ханаби. — Как её назовём? — спросил я. Доминик и Ханаби переглянулись. — Агата, — сказал Доминик. — Мы обещали. — Агата, — повторила Ханаби. Александр прилетел через два дня. Он приехал прямо из аэропорта, даже не заехал в отель. В руках у него был огромный плюшевый медведь и букет цветов. — Показывайте, — сказал он. Мы провели его в комнату, где спала Агата. Он стоял у кроватки, смотрел на девочку долго, молча. — Красивая, — сказал он наконец. — Как её тёзка, — ответил Доминик. — Да. Как её тёзка. Он достал из кармана маленькую коробочку, положил рядом с кроваткой. — Что это? — спросила Ханаби. — Подарок. Открывайте, когда она вырастет. — А если мы откроем раньше? — спросил Доминик. — Тогда я вас убью, — сказал Александр с улыбкой, но в его глазах была серьёзность. Мы не открывали. Глава 19. Через год Испания, год спустя. Агата научилась ходить. Она носилась по террасе, а Брендон бегал за ней, стараясь не наступить. Доминик установил камеры по всему периметру участка, чем вызвал насмешки Эдварда. — Она не убежит, — сказал Эдвард. — А вдруг? — Куда она убежит? Ей год. — Вдруг кто-то украдёт? — Кто? Туристы? — Мало ли. Ханаби закатывала глаза, но камеры оставила. «Пусть чувствует себя спокойно», — сказала она. Марк дописал книгу и отправил её в издательство. Лена открыла маленькую пекарню в соседнем городке. Софи ходила в местную школу и уже говорила по-испански лучше, чем по-немецки. Карлин вышла замуж за своего повара. Свадьба была скромной, на пляже, с шампанским и музыкой. Эдвард вёл её к алтарю, потому что её отец давно умер, а она сказала: «Ты был моей несбывшейся любовью, так что пусть хоть на свадьбе поведусь». Эдвард согласился, но потребовал, чтобы об этом никто не узнал. Мы все знали, конечно. Александр приезжал каждые три месяца. Он привозил русскую водку, рассказывал о лошадях, о том, как зимует в Рязани. Глава 20. Финал. Терраса Испания, ещё через два года. Солнце садилось за море, окрашивая небо в розово-золотистый. Я сидел на террасе, смотрел на горизонт и чувствовал, как тишина наполняет всё внутри. Рядом, положив голову мне на колени, спал Эдвард. Его дыхание было ровным, спокойным. Я перебирал его волосы, чувствуя, как время замедляется. Внизу, у бассейна, Доминик и Александр спорили, кто лучше готовит шашлык. Ханаби сидела в шезлонге с бокалом вина, Агата ползала у её ног, пытаясь поймать ящерицу. Брендон-пёс, лежал рядом и лениво наблюдал. — Доминик, ты снова сжёг мясо, — сказала Ханаби. — Это не я сжёг, это угли слишком горячие! — Угли слишком горячие, потому что ты налил на них виски, — заметил Александр. — Для вкуса! — Для вкуса надо маринад, а не технический спирт. — А ты вообще не лезь! Ты русский, ты должен знать, как жарить шашлык! — Я русский, а не кавказец. Это разные вещи. — Спорить с тобой бесполезно, — вздохнул Доминик. — Это ты только сейчас понял? Я усмехнулся. Эдвард пошевелился у меня на коленях, открыл глаза. — Они всё ещё спорят? — Уже перешли к оскорблениям. Скоро будут драться. — Хорошо. Значит, вечер удался. Он сел, потянулся, поцеловал меня в щёку. — Пойдём к ним. А то они без нас всё съедят. Мы спустились к бассейну. Доминик уже накладывал мясо на тарелки, Ханаби открывала новое вино. Александр сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на закат. — Красиво, — сказал он. — Да, — ответил я. — Здесь всегда так. — Я скучал по этому месту. — Ты был здесь месяц назад. — И снова скучаю. Он посмотрел на меня, улыбнулся. — Может, куплю дом рядом. Совсем. — А как же Россия? «Лошади?» —спросил Эдвард. — Россия никуда не денется. Лошадей перевезу. — Ты счастлив? — спросил я. — Наверное. — Он посмотрел на меня. — Да. Наверное, да. Мы сели за стол. Марк спустился с Леной и Софи, Карлин пришла с мужем, Агнет приехала на мотоцикле, Ребекка привезла новую куклу. Все были здесь. — За что пьём? — спросил Доминик. — За то, чтобы больше никогда не брать в руки оружие, — сказал Эдвард. — Только бокалы, — добавил Александр. — Только бокалы, — повторили мы хором. Мы пили, ели, смеялись. Агата бегала вокруг стола, Брендон пытался стащить кусок мяса. Лена рассказывала, что её пекарня стала лучшей в городе. Карлин жаловалась, что муж слишком много работает, но улыбалась. Позже, когда все разошлись, я остался на террасе один. Эдвард ушёл укладывать Агату — она почему-то засыпала только с ним. Эдвард вернулся, сел рядом, обнял меня. — Всё хорошо? — Всё хорошо. — Тогда иди в кровать. Завтра рано вставать. — Зачем? — Доминик сказал, что мы едем на рынок за свежей рыбой. И что ты будешь его будильником. — Я? Почему я? — Потому что он не слушается никого, кроме тебя. — Это неправда. — Правда. Иди. Я рассмеялся, позволил увести себя в дом. За окном шумело море. В доме пахло вином и шашлыком. Рядом, на своей подстилке, спал Брендон. А я лёг рядом с Эдвардом, закрыл глаза и почувствовал, как наконец-то могу дышать полной грудью. Всё было хорошо. По-настоящему.