Обреченный Король

«Тьма — милосердный вор: она крадет твои черты, твои грехи и твое имя, обещая взамен лишь вечную тишину. Но смерть не стирает нас окончательно — она лишь снимает верхние слои, обнажая суть. И если твоя суть — это пепел пожарищ и вкус чужого страха, то никакая Лета не поможет забыть.

Жизнь — это кредитор, который не знает жалости; она вырывает тебя из забвения, заставляя снова дышать раскаленным свинцом реальности, и возвращает всё, что ты так старательно терял, умножая старую боль на тихий ужас твоего нового начала».

Тьма не была простым отсутствием света; она не была пустотой, какой её обычно представляют живые. Она оказалась вязкой, бесконечной массой, обладавшей собственным весом и волей. Эта субстанция медленно, слой за слоем, сдирала с меня всё то, что я привык называть «собой», превращая мою личность в пыль, растворяющуюся в ничем. Процесс был необратимым и беспощадным. Сначала исчезли звуки. Последний влажный хрип собственного перерезанного горла, который я слышал в то роковое мгновение, и далекий, почти убаюкивающий треск огня, жадно пожиравшего стены моего прошлого, постепенно угасли. Они оставили после себя абсолютный вакуум, в котором не было места даже для малейшего эха моих собственных мыслей. Я помню, как пытался закричать, выплеснуть этот первобытный ужас наружу, но крику некуда было выходить — у меня больше не было легких, не было голосовых связок, не было воздуха, не было рта.. Я был просто искрой сознания в океане нефтяной гущи. Затем началась медленная, методичная эрозия памяти. Это происходило естественно, почти ласково, как дыхание или смена времен года. Лица, которые я знал всю свою жизнь — лица врагов, друзей, тех немногих, кого я боялся или уважал — сначала утратили свои острые черты, смылись, словно акварель под дождем, а затем окончательно размылись до однообразных, безликих серых пятен. Вслед за лицами ушли слова. Названия вещей, которые когда-то имели значение, рассыпались на бессмысленные звуки. Чувства — ненависть, любовь, ярость, покой — вытекали из меня, будто через мелкое сито, оставляя лишь стерильную пустоту. Я четко знал, что когда-то у меня было имя, что оно что-то значило для других, но теперь оно просто отвалилось от моего сознания, как старая, сухая змеиная кожа, и исчезло во тьме вокруг, не оставив даже следа. Я терял свое тело, но не мог этого увидеть, потому что моих глаз больше не существовало. Я не чувствовал боли от этого распада, так как нервные окончания растворились одними из первых. Это было «само собой разумеющееся» исчезновение, не вызывавшее протеста, лишь тупое принятие. Сначала я перестал чувствовать кончики пальцев, затем сами руки, позже исчез вес грудной клетки, а за ней и ноги. Я превратился в бесформенную, невесомую точку восприятия, зависшую посреди бесконечного, немого «ничего». Время в этом месте вело себя как безумец, оно утратило свою линейность. Минуты могли растягиваться в бесконечные эоны, а целые столетия пролетали за одну вспышку случайной мысли. Я жил в состоянии абсолютного, застывшего «сейчас», где не существовало вчера и не могло наступить завтра. Я просто стирался, молекула за молекулой становясь частью этой всепоглощающей тьмы, растворяясь в ней до последнего атома. Пока в этой монолитной черноте не появился Свет. Он начался с крошечной, почти микроскопической точки, которая в этой многовековой тишине показалась мне взрывом сверхновой. Это было что-то чужеродное, неестественное для моего покоя. Я хотел спрятаться, зарыться глубже в свой немой кокон, потому что свет нес с собой самое страшное — давно забытое чувство существования. Оно было болезненным. Вместе с этим светом пришел гул. Сначала он был едва слышным, как далекий рой насекомых, но быстро нарастал, превращаясь в невыносимый, металлический рев, разрывающий мою несуществующую голову на тысячи осколков. А затем появилось тепло. Оно было слабым, едва уловимым, но неведомая, колоссальная сила начала подталкивать мой растворенный разум прямо к нему. Когда до этого ослепительного эпицентра остались считанные сантиметры, всё окружающее пространство взорвалось белым, невыносимым маревом, поглотившим остатки моей тишины. Я резко размыкаю веки, и первый вдох врывается в легкие, словно стихийная реоксигенация после длительной асфиксии. Воздух обжег гортань, будто расплавленный свинец. Он казался слишком тяжелым, слишком густым, почти материальным, и каждое движение легких вызывало острую, режущую боль. Свет нещадно вгрызался в зрачки, превращая всё перед моими глазами в хаотичное мелькание серых и белых пятен, сквозь которые невозможно было разглядеть ни одной четкой формы. Я снова почувствовал свое тело, но оно было горячим, непослушным и невероятно тяжелым, будто на мои плечи внезапно возложили вес целой планеты. Я попытался подняться, опереться на руки, но мозг просто не смог обработать сигналы, идущие к мышцам. Координация была полностью разрушена. Я тут же рухнул на что-то твердое, гладкое и ледяное, чувствуя, как безжалостная гравитация буквально вдавливает меня в пол, не давая даже шанса шевельнуться. Голова раскалывалась от пульсирующей, острой боли, отдающей в виски с каждым ударом сердца, а в ушах стоял такой пронзительный, высокий шум, что он полностью заглушал любые другие звуки окружающего мира. Меня охватила паника. Настоящий, первобытный, животный страх, от которого остатки моей крови стыли в жилах. Я абсолютно не понимал, где я, кто я и почему я снова вынужден чувствовать. Тело, которое теперь казалось мне чужим, сломанным и слишком маленьким инструментом, ныло от непонятной, фоновой боли, а сознание начало бросать в экстремальные состояния: то в ледяной пот, проступающий на коже, то в невыносимый, сухой жар. Грудная клетка внезапно замерла, будто её стянули стальными обручами, не дающими ребрам расшириться. Каждая последующая попытка вдохнуть становилась короткой, рваной и абсолютно бесполезной. Кислорода катастрофически не хватало. Внутри что-то оборвалось. Это не был просто недостаток воздуха — это был шквал. Жарко.. В одно мгновение пустота моей головы заполнилась зазубренными осколками, врезавшимися в мозг. Черные стены. Я вижу их, я чувствую их шероховатость. Больно.. Резкий удар по ребрам. Герри. Его лицо, его спокойный голос: «Мелкий, смотри на меня». И тут же — крик. Детский, тонкий крик в темном подвале, где нет окон. Я не понимаю, где я. Кто я? Перед глазами вспыхивает огонь, лижущий мои ноги, и в то же время — ледяное прикосновение стали к виску. Я попытался закричать. Горло свело судорогой, и вместо крика из груди вырвался лишь жалкий, влажный хрип, мгновенно утонувший в шуме в ушах, Ичиро... Это я говорю? Или это я держу скальпель? Нет, он у Герри. У Дока в руках скальпель, а у меня — клюшка. Какая клюшка? Откуда она? Почему мои ладони такие маленькие? Сердце колотит по ребрам, как пойманный зверь, оно хочет выпрыгнуть, оно слишком велико для этого тела. Грохот в ушах становится невыносимым, он превращается в голоса, сотни голосов, которые обвиняют, шепчут, смеются. «Никчемный мусор..», «Ты никто» «ВСТАНЬ И ИГРАЙ, ПОКА НЕ СДОХНЕШЬ!» Меня подбрасывает от внезапного жара, пот заливает глаза, разъедая веки, а через секунду тело сводит от такого яростного холода, будто я лежу на льду. Я пытаюсь вцепиться пальцами в пол, но он ускользает. Пол черный. Почему он черный? Дыши ДЫШИ! Легкие отказываются работать. Рот распахнут в немом крике, но горло перекрыто тяжелым, липким комом. Мир вокруг начинает пульсировать — свет становится ярче, звуки громче, боль острее. Я чувствую каждую клетку своего тела, и каждая из них кричит от ужаса. Это слишком. Это слишком много! В голове что-то коротко замкнуло. Свет перед глазами в последний раз вспыхнул белым, ослепительным разрядом, и звуки мгновенно отдалились, став тихими, как шелест сухой травы. Гравитация сделала последний рывок, увлекая меня вниз, в бездну, где нет мыслей, нет воспоминаний и, самое главное — нет этой невыносимой, разрывающей боли. Сознание просто треснуло, выпуская тьму на волю, и я с облегчением позволил ей поглотить себя.