Пепел нашей ненависти

***

7:20 утра. Комната Чонгука

Он просыпается от того, что не может пошевелить правой рукой. Чон Чонгук открывает глаза. Потолок его комнаты — чёрный бетон, лампы дневного света, никаких люстр. Он сам выбирал ремонт два года назад, когда отец впервые сказал: «Ты уже взрослый, делай что хочешь». Отец тогда не знал, что «взрослый» для Чонгука означало «одинокий». Он садится на кровати. Простыни сбиты в комок — он метался во сне. Опять. Правая рука висит плетью. Он сжимает пальцы в кулак — они слушаются, но вяло. На запястье — синяк. Большой, тёмно-фиолетовый, будто кто-то держал его с такой силой, что чуть не сломал кость. Но он никого не держал. Чонгук смотрит на синяк несколько секунд. Внутри — привычное уже раздражение. Это случается раз в неделю. Иногда чаще. Синяки появляются на его теле без причины. Иногда — жжение под рёбрами. Иногда — приступы тошноты, после которых он не может есть. Врачи говорят: «Стресс. Нервное. Вам нужно отдыхать, Чон-сси». Он не верит врачам. Он вообще никому не верит. — Чёрт, — бормочет он, растирая запястье. Больно. Хорошо. Боль напоминает, что он жив. Он встаёт, идёт в ванную. По пути смотрит на себя в зеркало во весь рост. Татуировки: на левом предплечье — череп, на правом — искажённый цветок, который должен был быть розой, но мастер ошибся, и Чонгук оставил как есть. Пирсинг в ухе, тёмные круги под глазами, чёлка, которую он уже месяц не подстригал. «Красивый», — говорят девушки в школе. — «Загадочный». Они не знают, что загадка решается просто: ему плевать. На всё. На всех. Кроме одного человека. Мысль о ней приходит незваной, как всегда. Сон Мёнсу. Её серые глаза за толстыми линзами очков. Её мешковатая форма, в которой она похожа на тень. Её голос — тихий, но с ноткой стали, когда она огрызается. Он вспоминает, как вчера в коридоре она сказала: «Деньги папы не купили тебе хобби?» — и класс затих. Никто никогда не огрызается на него. Никто, кроме неё. И это бесит его больше всего. Он суёт руку под холодную воду, смотрит на синяк. Синяк не проходит. «Почему ты не боишься меня?» — думает он о ней. Внутри — странное, чужое чувство. Он не знает, как его назвать. Не ненависть. Не интерес. Что-то посередине, что заставляет его сердце биться чаще, когда она входит в класс. Он давит это чувство. Злостью.

***

8:00. Завтрак с семьёй

Столовая в доме Чон — это отдельная комната, которая больше похожа на зал для переговоров. Длинный стол из чёрного дерева, стулья с высокими спинками, хрустальная люстра, которую мать купила на аукционе и теперь боится к ней прикоснуться. Чонгук спускается последним. Запах кофе и выпечки — домработница приготовила завтрак ровно к восьми, как всегда. Отец, Чон Мёнгиль, сидит во главе стола с газетой в руках. Ему пятьдесят, но выглядит на сорок — тренировки каждое утро, диета, никакого алкоголя. Холодное лицо, глаза, которые видят всё и не прощают ничего. Мать, Чон Хёджон, сидит справа от него. Она пьёт успокоительный чай из крошечной чашки и смотрит в одну точку. Её руки слегка дрожат. Чонгук знает, что она уже приняла свои утренние таблетки — и вечерние тоже, просто заранее. Брат, Чон Джихун, сидит слева от отца. Старший. Идеальный. Учится в Сеульском университете на экономиста, приезжает только на выходные, но ведёт себя так, будто здесь его дом, а Чонгук — временный гость. — Опоздал, — говорит отец, не поднимая головы от газеты. Чонгук садится на своё место — в противоположном конце стола, как можно дальше от всех. — Пробки, — врёт он. — Ты на чём приехал? — На машине. — Я просил пользоваться водителем. — А я просил тебя не лезть в мою жизнь. Тишина. Мать замирает с чашкой у губ. Джихун усмехается в свой кофе. Отец медленно опускает газету и смотрит на младшего сына. — Повтори, — говорит он тихо. Чонгук смотрит в ответ. Не отводит взгляд. Внутри — холодная ярость, которая греет его лучше любого одеяла. — Ничего, — говорит он наконец. — Забыл. Отец возвращается к газете. Мать выдыхает. Джихун качает головой — этот жест Чонгук ненавидит больше всего. Старший брат не говорит ни слова, но его презрение читается в каждой складке лица. «Золотой мальчик». Чонгук берёт тост, намазывает маслом, не чувствуя вкуса. Завтрак проходит в тишине, нарушаемой только звоном ложек о фарфор. Перед тем как встать из-за стола, отец бросает: — Сегодня вечером ужин с семьёй директора. Будь дома к семи. В приличном виде. — У меня дела, — отвечает Чонгук. — Отмени. Это не просьба. Чонгук выходит из столовой, не доев. В коридоре он останавливается, прислоняется лбом к холодной стене. — Чёрт, — шепчет он. В груди — тяжесть. Не его. Откуда-то извне. Чужая усталость, которую он носит в себе так долго, что уже привык. Но сегодня она сильнее.

***

8:45. Машина Чонгука

Он паркует свой Mercedes-AMG C63 на стоянке у школы за десять минут до первого урока. Чёрный, матовый, с затемнёнными стёклами — машина, которая кричит «у меня есть деньги, и мне плевать, что ты думаешь». Отец подарил её на шестнадцатилетие. Чонгук попросил мотоцикл. Отец сказал: «Ты не какой-то бандит». Чонгук ничего не ответил. Просто взял ключи и с тех пор не говорит с отцом больше, чем необходимо. Техён уже ждёт его, прислонившись к капоту. Ким Техён — единственный человек, которого Чонгук называет другом. Они знакомы с тринадцати лет, вместе попали в «Ханбит» после того, как Чонгука выгнали из предыдущей школы за драку. Техён тогда просто пошёл за ним — потому что ему было всё равно, где учиться. Техён выглядит иначе, чем Чонгук. Светлее волосы, мягче черты, улыбка, которая появляется часто и легко. Но внутри — та же пустота. Или Чонгуку просто хочется так думать. — Ты опять не спал, — замечает Техён, когда Чонгук вылезает из машины. — Ты опять не мой папа, — огрызается Чонгук. Техён не обижается. Он привык. — Рука чего? Чонгук машинально сжимает правое запястье. Синяк не видно под толстовкой, но Техён замечает всё. Это бесит. — Спарринг был вчера, — врёт Чонгук. — Тренировка. — Ты не дерёшься по вторникам. — Сегодня среда. Техён усмехается, но не давит. Они идут к главному входу, и по пути Техён говорит о чём-то своём — девушке, с которой вчера познакомился, новой игре, глупой шутке, которую рассказал одноклассник. Чонгук не слушает. Он смотрит на вход в школу. Ждёт. Каждое утро он ловит себя на том, что ищет её глазами. Сон Мёнсу. Она всегда приходит за пять минут до звонка, всегда одна, всегда с опущенной головой. Он не знает, зачем он её ждёт. Может, чтобы убедиться, что она всё ещё боится. Может, чтобы доказать себе, что он всё ещё может на неё влиять. — …и она сказала, что я ей нравлюсь, — заканчивает Техён. — Кто? — переспрашивает Чонгук. Техён закатывает глаза: — Ты вообще меня слышал? Чонгук не отвечает. Потому что в этот момент он видит её. Мёнсу идёт по аллее, ведущей к школе. Форма как всегда мешковатая. Пучок. Очки. В руках — стопка тетрадей, которую она прижимает к груди, как щит. На её скуле — свежая ссадина. Чонгук замирает. Он не помнит, чтобы бил её вчера. Он вообще её не бил — только рассыпал тетради. Откуда ссадина? Внутри — короткая, острая вспышка. Не злость. Что-то другое. Что-то, от чего сжимаются кулаки и пересыхает во рту. — Она опять в синяках, — замечает Техён без особого интереса. — Может, дома бьют? Говорят, у неё отец алкаш. — У неё нет отца, — резко отвечает Чонгук. — Он в Дубае. Техён удивлённо поднимает бровь: — Откуда ты знаешь? Чонгук не отвечает. Он и сам не знает, откуда. Просто когда-то эта информация застряла в его голове и не выходит. Мёнсу проходит мимо них, не поднимая головы. Чонгук смотрит на её скулу — ссадина свежая, ещё не зажила. И вдруг — на его собственной скуле начинает жечь. Точно там же. Точно так же. Он поднимает руку к лицу. Ничего нет. Но боль — настоящая. — Ты чего? — спрашивает Техён. — Ничего, — Чонгук опускает руку. — Муха укусила. Он идёт в школу, сжимая кулаки в карманах. Боль на скуле не проходит. «Что со мной не так?»

***

11:30. Перемена. Вторая стычка

Урок математики заканчивается, и класс выдыхается в коридор. Чонгук не торопится. Он сидит на подоконнике в конце коридора, где его обычно никто не трогает. Техён где-то в столовой. Чонгук один. Он видит, как Мёнсу идёт к шкафчику. Она меняет тетради — быстро, аккуратно. Её руки не дрожат. Она вообще никогда не дрожит. «Почему ты не боишься?» — думает он снова. Он подходит к ней раньше, чем успевает подумать. — Сон. Она оборачивается. В её глазах — мгновенная защитная реакция. Но не страх. Никогда не страх. — Чего тебе? — Тетради дай, — он протягивает руку. Она не понимает. — Зачем? — Хочу посмотреть, как ты пишешь. Может, научусь быть таким же зубрилой, как ты. Его голос — ленивый, насмешливый. Его друзья, которые уже собрались вокруг, смеются. Мёнсу не отдаёт тетрадь. — Иди учись сам, — говорит она. — Или денег папы не хватает на репетитора? В классе тишина. Это уже второй раз за два дня. Чонгук чувствует, как его лицо заливает жар. Он не злой. Он в бешенстве. Но не потому, что она его оскорбила. А потому, что в её голосе нет страха. Он выхватывает тетрадь у неё из рук. Открывает на первой странице, читает вслух: — «Психология толпы. Гюстав Лебон. Основная идея: человек в толпе теряет индивидуальность…» — он поднимает глаза. — Ты серьёзно это читаешь? Класс смеётся. Кто-то кричит «зануда». Кто-то «мышь библиотечная». Мёнсу молчит. Она просто смотрит на него. — Отдай, — говорит она тихо. — Забери. Он бросает тетрадь на пол. Она падает раскрытой, страницы загибаются. Мёнсу не наклоняется. Она смотрит на него несколько долгих секунд. Потом медленно, не отводя взгляда, нагибается, поднимает тетрадь, отряхивает. И говорит: — Тебе реально больше нечем заняться, Чон? Деньги папы не купили тебе хобби? Это она уже говорила вчера. Но сегодня — иначе. Сегодня она улыбается. Не широко. Не насмешливо. Так, будто знает что-то, чего он не знает. У Чонгука перехватывает дыхание. Он наклоняется к её уху, так близко, что чувствует запах её шампуня — яблоко и что-то ещё, неуловимое. — Ты пожалеешь, что открыла рот, — шепчет он. Она не отшатывается. — Посмотрим, — отвечает она так же тихо. И уходит. Чонгук остаётся стоять, сжимая кулаки. Вокруг смеются его друзья, кто-то хлопает по плечу, говорит «забить». Он не слышит. Он чувствует только жар на своей скуле — там, где у неё ссадина.

***

18:30. Дом. Ванная.

Ужин с семьёй директора он всё-таки пропустил. Сказал отцу, что у него температура, заперся в комнате и не выходил. Отец, наверное, не поверил. Но не пришёл проверять. Он вообще редко заходит в комнату младшего сына. Чонгук стоит перед зеркалом в ванной. Снял толстовку. Синяк на запястье стал больше. Теперь он тянется почти до локтя. Он поднимает руку, поворачивает её под светом. Синяк выглядит так, будто его держали мёртвой хваткой. Но он никого не держал. Он никого не трогал. Он даже не помнит, когда это началось. Год назад? Полтора? Сначала просто покалывание в пальцах. Потом — жжение. Потом — синяки. Врачи говорят «стресс». Чонгук знает, что это не стресс. Он смотрит в зеркало. На своё лицо. На тени под глазами. На ссадину… ссадины нет. Но она болит. Она болит уже несколько часов. «Почему у неё ссадина?» «Почему она болит у меня?» «Что со мной не так?» Он включает горячую воду. Зеркало запотевает. Чонгук поднимает руку и пишет пальцем на стекле: «Кто ты?» Смотрит на надпись несколько секунд. Потом стирает ладонью. Выходит из ванной, падает на кровать, закрывает глаза. В голове — её голос: «Посмотрим». В теле — её боль.

***

Ночь. Другая сторона города.

В 2:15 ночи Мёнсу мчится по трассе «Змеиный хвост» на своём мотоцикле. Скорость — сто восемьдесят. Ветер свистит в ушах. Адреналин заполняет лёгкие. Она выигрывает гонку. Соперник остаётся далеко позади. Она сбавляет скорость, выезжает на пустынное шоссе, и вдруг — резкая боль в правой руке. Такая сильная, что она едва не теряет управление. Мёнсу выравнивает мотоцикл, съезжает на обочину, снимает перчатку. На запястье — ничего. Кожа чистая. Но боль — настоящая. Будто кто-то сжал её руку так сильно, что вот-вот сломает кость. — Что за чёрт… — шепчет она. Боль длится минуту. Потом уходит так же внезапно, как пришла. Мёнсу сидит на обочине, сжимая руку. Внутри — смутное беспокойство. Она не знает, откуда пришла боль. Не знает, почему она пришла именно сейчас. Она думает: «Усталость. Недосып. Перетренировалась». Но где-то глубоко — там, куда она боится заглядывать — она знает, что это неправда. Она надевает перчатку, заводит мотоцикл, едет в гараж. Но всю дорогу её не покидает странное чувство — будто кто-то, где-то очень далеко, сейчас смотрит на ту же самую боль и не может найти ответ.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ГЛАВЫ