Пепел нашей ненависти

***

7:45. Утро. Дом Мёнсу

Она не спала этой ночью. Вернувшись с гонки, Мёнсу переоделась, спрятала шлем в тайник, легла в кровать и уставилась в потолок. Боль в правой руке прошла так же внезапно, как началась, но осадок остался — липкий, тревожный, непонятный. «Перетренировалась», — повторяла она себе, как мантру. Но тело не верило. В шесть утра она сдалась, встала, пошла на кухню. Бабушка уже не спала — она всегда просыпалась первой, ставила чайник, проверяла, принял ли дедушка лекарства. — Ты опять не спала, — сказала бабюшка, даже не оборачиваясь. — Спала, — солгала Мёнсу. — У тебя круги под глазами до подбородка. — Это новые очки так бликуют. Бабушка повернулась, посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. У неё был этот взгляд — тот самый, которым она видела всё, что Мёнсу пыталась спрятать. — Ты бы поела, — сказала бабушка вместо расспросов. — Рис вчерашний, я разогрею. Мёнсу кивнула. Села за стол. Дедушка спал в кресле, накрытый пледом. Его лицо было безмятежным — сегодня он не бродил по квартире в поисках ключей от машины, которой уже двадцать лет не существовало. «Хороший день», — подумала Мёнсу. — «Пусть он спит.» Она съела половину порции, вторую половину оставила бабушке. Почистила зубы, оделась. В зеркале прихожей мелькнула её фигура в сером кардигане и мешковатой юбке — и на секунду Мёнсу показалось, что она смотрит на чужого человека. «Кто ты?» — спросила она себя. Ответа не было. Она вышла из дома, когда первые лучи солнца только начинали золотить крыши старых панельных домов. Город просыпался медленно, неохотно, как человек, который не выспался и не хочет начинать новый день. Мёнсу понимала это чувство.

***

8:30. Школа. Перед первым уроком

Она зашла в здание лицея за десять минут до звонка, как всегда. Прошла через турникет, кивнула охраннику, поднялась на второй этаж. Коридоры уже гудели. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то громко жаловался на домашнее задание. Мёнсу шла вдоль стены, стараясь не задевать никого плечом. Она почти дошла до своего шкафчика, когда увидела его. Чонгук стоял у окна в конце коридора. Его руки были скрещены на груди, чёлка падала на глаза, и он смотрел прямо на неё. Не на кого-то за её спиной. Не сквозь неё. Прямо на неё. Мёнсу почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от страха — от того странного, непонятного чувства, которое появлялось каждый раз, когда он смотрел на неё слишком долго. Будто кто-то включал невидимый ток — низкое, почти болезненное гудение под кожей. Она отвела взгляд первой. «Не смотри на него», — приказала себе. — «Он не стоит твоего времени. Он никто.» Но почему тогда её сердце колотилось так, будто она только что прошла опасный поворот на ста пятидесяти? Она открыла шкафчик, достала тетради. Её пальцы слегка дрожали — она не знала, отчего. От недосыпа? От напряжения? От того, что она чувствовала его взгляд на своей спине? — Доброе утро, — голос Инхи прозвучал как спасательный круг. Мёнсу обернулась. Инха стояла рядом, жуя яблоко, и смотрела на неё с лёгким беспокойством. — Ты зелёная, — сказала Инха. — Я всегда зелёная, — ответила Мёнсу. — Нет, сегодня ты зелёнее обычного. Ты ела? — Да. — Врёшь. Мёнсу не ответила. Закрыла шкафчик, повернулась. Чонгука в конце коридора уже не было — только пустой подоконник и солнечный луч, падающий на вытертый паркет. «Исчез, как не было», — подумала она. — Мёнсу, — Инха тронула её за рукав. — Ты меня слышишь? — Что? — Я говорю, в пятницу вечеринка у Чхве Джинхо. Пойдём. — Нет. — Ты всегда говоришь нет. — Потому что я всегда права. Инха закатила глаза, но улыбнулась. Они пошли в класс вместе, и по пути Инха рассказывала о том, кто с кем встречается, кто с кем поссорился, кто кому изменил. Мёнсу слушала вполуха, кивала в нужных местах, но мысли её были далеко. Она думала о боли в правой руке прошлой ночью. И о том, почему сегодня утром на запястье Чонгука, когда он стоял у окна, был синяк. Она заметила его случайно — край рукава его толстовки чуть задрался, когда он скрещивал руки. Тёмно-фиолетовое пятно, почти чёрное, на внутренней стороне запястья. «Откуда у него синяк?» — подумала она. И тут же одёрнула себя. «Какая мне разница? Пусть хоть весь в синяках ходит. Это его проблемы.» Но где-то глубоко — там, куда она не хотела заглядывать — зашевелилось что-то тревожное.

***

10:15. Урок литературы. Тошнота

Учительница, госпожа Ли, раздавала проверенные сочинения. Мёнсу получила «отлично» — как всегда. Она даже не улыбнулась, просто положила лист в тетрадь и перевернула страницу. Класс шумел. Кто-то радовался оценке, кто-то спорил с соседом, кто-то пытался списать домашнее задание за пять минут до того, как его спросят. Мёнсу сидела за своей партой у окна, писала конспект, и постепенно напряжение отпускало. Учёба была её убежищем — здесь всё было ясно, понятно, под контролем. Формулы, даты, имена. Никакой неожиданной боли. Никаких синяков без причины. Никаких взглядов, от которых внутри всё переворачивается. Она почти успокоилась. А потом он сел рядом. Чонгук плюхнулся на соседний стул с таким видом, будто делал одолжение всей вселенной. Его парта была в другом конце класса, но он просто встал и пересел — без спроса, без объяснений. — Госпожа Ли, — сказал он лениво, — у меня отсюда лучше видно. Учительница вздохнула, но ничего не сказала. С Чонгуком никто не спорил. Его отец жертвовал на лицей больше, чем годовой бюджет некоторых провинций. Мёнсу почувствовала, как её плечо напряглось. Он сидел так близко, что она могла слышать его дыхание — ровное, спокойное, будто он ничего не делал. «Провоцирует», — подумала она. — «Хочет, чтобы я сорвалась.» Она не сорвётся. Она продолжала писать, не поворачивая головы. Но её рука начала дрожать. Сначала чуть-чуть — почти незаметно. Потом сильнее. А потом пришла тошнота. Внезапно, как удар под дых. Желудок сжался, во рту появился металлический привкус, к горлу подступила горячая волна. Мёнсу замерла, сжала ручку так, что костяшки побелели. «Только не сейчас. Только не здесь.» — Ты в порядке? — спросила Инха с другой стороны. Мёнсу кивнула, не поднимая головы. Она не могла говорить — боялась, что её вырвет прямо на парту. А Чонгук сидел рядом и, кажется, даже не замечал. Он что-то писал в тетради — или делал вид, что пишет. Его рука двигалась медленно, почти лениво. Тошнота нарастала. Мёнсу закрыла глаза, сосредоточилась на дыхании. «Вдох-выдох. Вдох-выдох. Это просто нервы. Это просто недосып. Это не из-за него.» Она почти убедила себя. А потом тошнота прошла так же внезапно, как началась. Мёнсу открыла глаза. Внутри было пусто и странно — будто кто-то выключил боль, как выключают свет. Осталась только лёгкая слабость и металлический привкус на языке. Она украдкой взглянула на Чонгука. Он писал в тетради. Но его рука замерла на секунду, и он медленно поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах не было насмешки. Не было злости. Только… что-то другое. Что-то, чего она не могла прочитать. — Что ты на меня смотришь? — прошептала она. — Ничего, — так же тихо ответил он. — У тебя сопля. Она не поверила. Но он уже отвернулся, снова уставился в тетрадь, и его лицо снова стало непроницаемой маской. Мёнсу отвернулась к окну. В груди всё ещё билась мелкая дрожь. «Что это было?»

***

13:20. Обед. Столовая

Обеденный перерыв в «Ханбите» — это отдельный спектакль. Столовая занимает половину первого этажа, с панорамными окнами, мраморными столами и запахом свежей выпечки, которая появляется здесь ровно в полдень. Мёнсу обычно не обедает. Она берёт яблоко или банан и уходит в библиотеку — там тихо, никто не трогает, можно подготовиться к следующим урокам. Сегодня Инха заставила её сесть за стол. — Ты ешь, — сказала подруга, поставив перед ней поднос с супом и рисом. — Я смотрела на тебя на литературе. Ты была бледнее мела. — Я в порядке, — сказала Мёнсу. — Ты врёшь, — парировала Инха. — И я хочу знать почему. Мёнсу взяла ложку, помешала суп. Есть не хотелось — тошнота оставила после себя гадкое чувство, будто внутри всё перевернулось и никак не вставало на место. — Просто не выспалась, — сказала она. — Опять училась ночью? — Да. — Врёшь, — повторила Инха, но на этот раз мягче. — Но ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но поешь. Мёнсу заставила себя сделать глоток супа. Тёплый бульон скользнул в горло, и желудок принял его без протеста. Хорошо. Она почти успокоилась. Почти. А потом Чонгук с грохотом поставил свой поднос на соседний стол — слишком близко, слишком громко, слишком демонстративно. — О, смотрите, — сказал он, обращаясь к своим друзьям. — Наша отличница соизволила спуститься с Олимпа. Его друзья засмеялись. Техён, сидевший рядом, усмехнулся, но как-то натянуто. Мёнсу не подняла головы. Она продолжала есть суп — медленно, размеренно, будто ничего не происходило. — Ты оглохла? — спросил Чонгук громче. — Нет, — ответила Мёнсу, не поднимая глаз. — Просто не разговариваю с теми, кто не прошёл первый класс вежливости. Инха фыркнула, прикрыв рот рукой. Класс затих. Кто-то из друзей Чонгука присвистнул. Чонгук медленно повернулся к ней. Его лицо не выражало злости — только холодное, почти научное любопытство. — Ты сегодня смелая, Сон, — сказал он. — Два дня подряд. С чего бы? Мёнсу наконец подняла глаза. — Может, мне надоело быть твоим боксёрским мешком, — сказала она ровно. — А может, у меня просто хороший день. Не твоё дело. Она взяла поднос, встала и вышла из столовой, не оглядываясь. Инха побежала за ней, на ходу бормоча: «Ты с ума сошла, он же тебя убьёт, ты видела его лицо?» Мёнсу не ответила. Но когда они вышли в коридор, её руки дрожали. И в груди снова появилось это странное, чужое чувство — будто она только что ударила не его, а себя.

***

15:40. После уроков. Гараж

Мёнсу пришла в гараж раньше обычного. Ей нужно было отвлечься. Починить мотоцикл. Разобрать двигатель. Сделать что-то руками, чтобы не думать. Старый Пак уже был там — он сидел на перевёрнутом ящике, курил сигарету и листал какой-то журнал. Ему было под шестьдесят, лицо в морщинах, пальцы в масле, глаза — умные и усталые. — Ты рано, — сказал он, не оборачиваясь. — Сказали уйти, — коротко ответила Мёнсу. Пак кивнул. Он не задавал лишних вопросов — это одна из причин, почему Мёнсу доверяла ему. Она подошла к мотоциклу, провела рукой по седлу. Kawasaki стоял на месте, ждал. В тусклом свете гаража его чёрная краска отливала тёмной вишней. — Вчера я выиграла, — сказала она. — Знаю, — Пак усмехнулся. — Мне уже сказали. Новичок плакал. — Ему нечего делать на трассе. — Согласен. Но деньги он заплатил, так что не жалуйся. Мёнсу надела перчатки, взяла гаечный ключ. Она планировала заменить тормозные колодки — на прошлой гонке они подвели на последнем повороте. — Пак-сси, — сказала она, не оборачиваясь. — У тебя бывает такое… что ты чувствуешь боль, которой нет? Пак замер с сигаретой у губ. — В каком смысле? — В прямом. Болит там, где ничего нет. Или синяк появляется из ниоткуда. Пак медленно выдохнул дым. — Это называется «плохая карма», — сказал он. — Или «сглаз». Или просто «старость». — Мне семнадцать. — Тогда не знаю, — Пак пожал плечами. — Может, у тебя есть связь с кем-то, о ком ты не знаешь. Мёнсу замерла с ключом в руке. — Связь? — Ну, знаешь, — Пак потушил сигарету о бетонный пол. — Соулмейты там. Говорят, некоторые чувствуют друг друга на расстоянии. Мёнсу хотела рассмеяться. Но смех застрял в горле. «Чонгук». Имя вспыхнуло в голове, как спичка. Она вспомнила его синяк на запястье. Свою боль в руке прошлой ночью. Тошноту на уроке, когда он сел рядом. — Нет, — сказала она вслух. — Это не может быть. — Что не может быть? — спросил Пак. — Ничего, — она покачала головой. — Просто глупость. Она вернулась к мотоциклу, принялась откручивать болты. Руки работали механически, но голова отказывалась подчиняться. «Соулмейты». Она слышала об этом. Конечно, слышала. Все слышали. Это было в фильмах, в книгах, в глупых дорамах, которые смотрела Инха. Романтичная ерунда про то, как две половинки находят друг друга и живут долго и счастливо. Но если это правда — если Чонгук её соулмейт… Мёнсу затянула болт так сильно, что он чуть не сломался. «Это не может быть правдой. Потому что если это правда, значит, вся моя ненависть к нему — ложь.» Она не была готова к этому.

***

22:00. Дом Чонгука. Комната

Чонгук сидел на кровати, смотрел в стену. Сегодняшний день вымотал его. Не физически — он ничего не делал, просто сидел на уроках, огрызался с учителями, пару раз подколол Мёнсу. Всё как обычно. Но внутри было не как обычно. Там, где обычно была пустота, сегодня плескалось что-то тёплое и тревожное. Он не мог этого назвать. Не хотел. Он смотрел на своё запястье. Синяк стал фиолетовым с жёлтыми краями — значит, заживает. Скоро исчезнет. И появится новый — на другом месте. «Почему?» — думал он. — «Почему они появляются?» Он вспомнил ссадину на скуле Мёнсу. Свою боль там же. Вспомнил, как сегодня на литературе у него внезапно закружилась голова — ровно в тот момент, когда она побледнела. Он тогда подумал: «У неё что-то случилось». И ему стало страшно. Не за неё — за себя. Потому что он понял, что ему не всё равно. — Чёрт, — прошептал он в пустоту. Он встал, подошёл к окну. За стеклом — ночной Сеул, миллионы огней, каждый из которых горит для кого-то. Но не для него. Он достал телефон, открыл сообщения. Нашёл её профиль в школьном чате — Сон Мёнсу, фото по умолчанию, никакой информации. Захотел написать — и не знал что. «Ты почему сегодня побледнела?» «Почему у тебя ссадина на скуле?» «Почему ты болит у меня?» Он закрыл чат. Отбросил телефон на кровать. Лёг, уставился в потолок. Чёрный бетон. Ни одной звезды. — Кто ты? — спросил он вслух. Ответа не было. Только боль в запястье, которая постепенно утихала.

***

23:45. Гараж. Поздний вечер

Мёнсу закончила с мотоциклом. Она вытерла руки ветошью, убрала инструменты, проверила, всё ли на месте. Пак уже ушёл — сказал, что у него дела, но Мёнсу знала, что он просто оставляет её одну, когда чувствует, что ей нужно побыть одной. Она села на матрас в углу гаража, обхватила колени руками. В гараже пахло маслом, бензином и старой пылью. Где-то за стеной шуршали крысы. С потолка капала вода — ритмично, успокаивающе. «Соулмейты», — подумала она снова. Она закрыла глаза и представила Чонгука. Его холодные глаза. Его усмешку. Его синяк на запястье. И вдруг — откуда-то изнутри, не из головы, а из груди — пришло чувство. Одиночество. Не её. Чужое. Такое огромное, что оно заняло всё её тело, вытеснило всё остальное. Мёнсу открыла глаза, прижала руку к груди. Сердце колотилось — не в её ритме. — Что ты делаешь со мной? — прошептала она в пустоту. Она знала, что он не слышит. Но почему-то надеялась, что да.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ