Соцветие Бездны

Вечер опустился на Сеул подобно тяжелому, пропитанному гарью савану. Воздух в квартире стал густым, почти осязаемым, словно в легкие вместо кислорода заливали жидкий свинец. После той встречи в переулке мир Чонгука раскололся. Он больше не видел красок, не чувствовал вкуса еды. Всё, что его окружало, казалось картонной декорацией, которая вот-вот вспыхнет и осыплется пеплом, обнажая истинную, пугающую суть реальности. Чонгук сидел на полу в своей комнате, погруженной в полумрак. Комната казалась чужой. Шкаф, кровать, рабочий стол — все эти привычные вещи теперь выглядели как декорации к его личному фильму ужасов, который стал его реальностью и сюжет идет не по его сценарию. Чонгук попытался глубоко вздохнуть, но легкие словно превратились в сухой пергамент, который рассыпался с каждым новым действием. Каждый вдох причинял боль. Тишина была такой абсолютной, что он слышал ток собственной крови в жилах, а удары сердца снова пытались сломать грудную клетку. Тук-тук. Тук-тук. Слишком быстро. Слишком испуганно. И в этот ритм внезапно вплелся другой звук. Тихий, сухой скрежет, будто кто-то проводит длинным ногтем по изнанке реальности. Раз. Два. Три. Тишина в квартире была неестественной. Она не была мирной — это была тишина вакуума, из которого выкачали весь кислород. Прикроватная лампа, единственное пятно теплого света, внезапно задрожала. Нить накаливания запела тонко и жалобно, а затем свет начал мигать. Лампа вспыхнула в последний раз и с негромким треском лопнула. Комната погрузилась в абсолютный, непроглядный мрак. В ритме этих вспышек Чонгук увидел его. — Ты звал меня, Чонгук-а? — голос раздался прямо над его ухом. Этот голос не принадлежал человеку. Это был звук ломающегося льда, смешанный с шепотом мертвецов. Ледяной воздух коснулся его щеки, пахнущий грязью и старой кровью. Во тьме вспыхнули две точки. Не глаза — два прокола в иную реальность, светящиеся тусклым, ядовито-желтым светом. Му Гён не вошел в дверь. Он не появился из тени. Он просто был. В одну вспышку комната была пуста, в следующую — высокая, костлявая фигура уже стояла у подножия кровати. В свете умирающей лампы демон казался вырезанным из куска самой древней легенды. Его кожа была бледной, как брюхо мертвой рыбы, а насквозь промокшие черные волосы свисали на лицо, скрывая глаза. Чонгук почувствовал, как матрас рядом с ним прогнулся под чьим-то весом. Му Гён сидел на краю его кровати, склонившись над ним так близко, что его длинные, влажные волосы касались лица Чонгука. Чонгук попытался закричать, но звук застрял в легких. Его тело сковал паралич, такой сильный, что даже пальцы на ногах отказались повиноваться. Чонгук затаил дыхание. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Он хотел позвать на помощь, но голос пропал, превратившись в сухой комок. Паралич — тот самый, сонный, когда ты кричишь внутри, но снаружи остаешься неподвижной куклой. Это был не просто страх — это было физическое присутствие зла, которое подавляло волю, превращая человека в неподвижный манекен. Лампа вспыхнула ярко, ослепительно белым светом, и лопнула. Осколки стекла со звоном разлетелись по полу. Тьма, наступившая после, была не просто отсутствием света. Она была живой. — Снова здравствуй, мой маленький, испуганный сосуд, мы виделись буквально час назад, а ты до сих пор боишься, — голос Му Гёна прозвучал прямо над ухом Чонгука, хотя мгновение назад демон стоял в метре от него. — Посмотри, как ты дрожишь, — Му Гён протянул руку. Его пальцы, с длинными когтями и гибкими суставами, которые выгибались под невозможными углами, медленно прошлись по горлу Чонгука. Ногти едва царапали кожу, оставляя за собой ледяные дорожки. — Ты трещишь по швам от страха, он так сильно тебя сковывает и пожирает. Прекрасно. Этот голос был подобен звуку лопающихся сосудов. В нем не было тепла, только безграничная, безбашенная жестокость. Чонгук почувствовал, как матрас прогнулся сильнее. Демон сел еще ближе. Ледяной холод, исходящий от него, был настолько сильным, что кожа Чонгука мгновенно покрылась мурашками, а дыхание превратилось в густой пар. Время снова осталось. Длинные, костлявые пальцы Му Гёна медленно, почти ласково косались шеи Чонгука. Когти едва ощутимо оставляли за собой дорожки онемения. — Посмотри на меня, Чонгук-а, — прошептал демон. — Не прячься за закрытыми веками. Это бесполезно. Я внутри твоих мыслей. Я под твоей кожей. Чонгук зажмурился сильнее, из глаз потекли слезы бессилия. — Уходи… пожалуйста… — едва слышно выдавил он. Му Гён рассмеялся. Этот смех завибрировал в самих костях Чонгука, причиняя физическую боль. Демон внезапно схватил его за подбородок, заставляя открыть глаза. Лицо Му Гёна теперь светилось само по себе — кожа была серой, как пепел, а губы растянуты в безбашенной, хищной улыбке, обнажающей ряды слишком острых зубов. — Уйти? Я прождал сто двадцать один год не для того, чтобы уйти, — Му Гён наклонился еще ближе, его дыхание было обжигающе холодным. — Ты даже не представляешь, какой ты пустой внутри. Всё, что ты считаешь «собой» — твои мечты, твои чувства к Тэхёну, твоя любовь к рисованию — это просто мелкая пыль на дне глубокого колодца. И я — тот, кто наполнит этот колодец до краев. Открой глаза. Против своей воли Чонгук открыл глаза. В абсолютной темноте комнаты лицо Му Гёна светилось тусклым, фосфорическим светом. Его глаза были двумя бездонными провалами, внутри которых кружились искры ядовито-желтого пламени. — Знаешь, что самое забавное? — Му Гён наклонился так близко, что его ледяной кончик носа коснулся щеки Чонгука. — Твои друзья. Твой Тэхён. Они думают, что могут спасти тебя. Они покупают травки, вешают на стены деревяшки, гадают на кофейной гуще… Глупые, самонадеянные муравьи. Демон внезапно выпрямился и начал ходить по комнате. Его движения были рваными, безбашенными. Он не шел, он телепортировался из одной точки в другую. Один миг — он у окна, в следующий — он уже роется в вещах на столе Чонгука. Его смех, похожий на скрежет металла о камень, заполнял всё пространство. — Вы, люди, такие смешные, — Му Гён обернулся, его фигура во тьме казалась огромной. — Думаете, что амулеты из дерева и шепот монахов могут остановить то, что предписано звездами. Вы пытаетесь «лечить» кошмары чаем. — Он снова оказался у кровати, одним прыжком, не издав ни звука. — А кошмар — это не сон, Чонгук. Кошмар — это я истина. Кошмары — это то, что способно показать ту реальность, которую вы избежали или пытаетесь не замечать. Демон улыбался, смотрел слишком пристально. — Смотри. — Му Гён схватил со стола карандаш, которым Чонгук любил рисовать наброски Тэхёна. — Твои инструменты. Твои попытки запечатлеть жизнь, — Демон сжал пальцы, и карандаш превратился в мелкую щепу. — Всё, что ты любишь, — это пыль, — прошипел Му Гён, внезапно оказавшись снова у кровати. Он схватил Чонгука за воротник футболки и одним движением рывком поднял его с кровати, прижимая к стене. Ноги Чонгука болтались в воздухе. Сила демона была абсолютной, сокрушительной. Посмотрев ему в глаза, демон как пушинку, швырнул его к стене напротив. Удар выбил воздух из легких. Чонгук сполз по стене, хватая ртом воздух, который казался ледяным и острым, как битое стекло. Му Гён навис над ним, упершись руками в стену по обе стороны от головы парня. Его присутствие давило, вызывая тошноту и первобытный ужас. — 121 год я ждал этого момента, — Му Гён впился когтями в кирпичную кладку, и по стене пошли трещины. — 121 год я наблюдал, как сотни тысяч людских душ перерождаются, как они пытаются спрятаться в новых телах. Но цикл завершен. Луна почти полная, Чонгук. И когда она достигнет зенита, ты исчезнешь. Твоя память, твоя любовь, твое «я» — всё это будет стерто. Останусь только я. В твоем теле. С твоим лицом. Демон вонзил когти в плечо Чонгука. Боль была ослепляющей, она прошила всё тело от макушки до кончиков пальцев. Чонгук широко открыл рот в беззвучном крике. — Я хочу, чтобы ты почувствовал это, — Му Гён оскалился. — Вкус твоего страха — это лучший десерт, который я пробовал за столетие. Но самое сладкое впереди. Твой Тэхён… При упоминании Тэхёна Чонгук нашел в себе силы дернуться. — Н-не… смей… — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Му Гён замер, и его лицо исказилось в гримасе яростного восторга. — Какой отчаянный, — Демон схватил Чонгука за горло, приподнимая его над полом. Ноги парня бессильно заболтались в воздухе. — Ты думаешь, ты можешь защитить его? Ты — дверь, Чонгук. А я — тот, кто входит. Когда я полностью займу твое место, первое, что я сделаю твоими руками — я сожму это нежное, теплое горло Тэхёна. Я хочу, чтобы ты смотрел изнутри, из самой глубокой бездны своей души, как твои пальцы ломают его шейные позвонки. Как жизнь уходит из его глаз. Как он до последнего момента будет смотреть на тебя с любовью, не понимая, почему его «Гуки» делает это. — Я хочу, чтобы ты видел это, — Му Гён свободной рукой провел перед лицом Чонгука, и реальность исказилась. Перед глазами Чонгука пронеслись видения: красная луна над древним храмом, крики людей, кровь на земле и человек, удивительно похожий на него, стоящий над телом другого, похожего на Тэхёна. Сто двадцать один год назад. Цикл боли, который повторялся снова и снова. Слезы отчаяния и боли хлынули из глаз Чонгука с новой силой. Он пытался бить демона по рукам, но это было всё равно что бить гранитную скалу. Му Гён лишь сильнее сжал пальцы, и перед глазами Чонгука поплыли черные пятна. — Мы связаны, Чонгук, — прошептал демон, и его голос теперь звучал мягко, почти ласково, что было еще страшнее. — Ты — мой ключ. Мои врата. И когда я полностью войду в них, я подарю тебе вечность. Ты не будешь чувствовать боли. Ты не будешь чувствовать страха. Ты вообще ничего не будешь чувствовать. Му Гён внезапно отпустил его, и Чонгук рухнул на пол, хватая ртом воздух. Демон присел перед ним на корточки, его безбашенная энергия теперь ощущалась как тяжелый пресс. Он взял руку Чонгука — ту самую, которую тот порезал об зеркало — и слизнул каплю крови с повязки. Его лицо исказилось в экстазе. — Горькая, — прокомментировал он. — Кровь, отравленная страхом, самая вкусная. Береги её. Скоро мне понадобится всё, что у тебя осталось, — он подмигнул ему. — Ты не сможешь рассказать ему, — шептал демон, и его голос теперь звучал повсюду: в стенах, в потолке, в голове Чонгука. — Каждое слово правды, которое ты попытаешься произнести, превратится в прах во рту. Я наложил на твой язык печать тишины. Ты будешь страдать в одиночестве. Ты будешь видеть, как он заботится о тебе, как он целует тебя, и знать, что каждый его поцелуй — это шаг к его могиле. Демон отошел в сторону и небрежно сел в кресло Тэхёна, закинув ногу на ногу. Его безбашенность проявлялась в том, как легко он распоряжался чужим пространством. Он взял с тумбочки фотографию, где Чонгук и Тэхён смеялись на пляже, и провел когтем по лицу Тэхёна, разрезая бумагу. — Он скоро будет здесь, — Му Гён посмотрел на дверь. — Я чувствую его приближение. Такой яркий, такой полный жизни. Он пахнет солнцем. Ненавижу этот запах. Демон снова посмотрел на Чонгука, который лежал на полу, не в силах подняться. — Посмотри на себя. Ты уже сломлен. Ты уже не человек, Чонгук. Ты — пустая комната, которую я начал обставлять воспоминаниями из твоих кошмаров. Ты видишь тени? Это мои слуги. Они уже в твоих стенах. В коридоре послышался звук шагов. Сердце Чонгука едва не остановилось. Тэхён. Он возвращался. Он шел прямиком в пасть монстра. Му Гён поднялся с кресла. Его фигура начала медленно растворяться, становясь частью теней в углу. — Наше свидание подходит к концу, Чонгук-а. Но помни: я никуда не ухожу. Я буду здесь, за твоим левым плечом. Я буду видеть то же, что и ты. Я буду чувствовать вкус губ Тэхёна, когда ты будешь его целовать. И каждый раз я буду напоминать тебе, что скоро эти губы станут холодными. Холод. Это было первое, что Чонгук осознал, когда присутствие Му Гёна окончательно растворилось в воздухе, оставив после себя лишь едкий запах горелой плоти. Холод не снаружи, не от дождя, бьющегося в стекло, а ледяное ядро, застрявшее где-то в районе солнечного сплетения. Чонгук продолжал сидеть на полу, прислонившись спиной к стене, которая была холоднее, чем обычно. Его руки мелко дрожали, а на ладонях отпечатались полумесяцы от ногтей — он сжимал кулаки так сильно, что едва не проткнул кожу. Осколки лопнувшей лампы, блестели на ковре, словно мертвые глаза звезд, павшие на землю из за какого то большого греха. Перед глазами всё еще стояло лицо Му Гёна — его неестественная, безбашенная улыбка и желтые провалы глаз. Но страшнее всего были слова. Слова, которые теперь крутились в голове Чонгука бесконечным, сводящим с ума циклом. «Я хочу, чтобы ты смотрел изнутри, как твои пальцы ломают его шею...» Чонгук посмотрел на свои руки. В тусклом свете, пробивающемся из коридора, они казались ему грязными. Чужими. Ему почудилось, что под его собственной кожей перекатываются черные черви, готовясь взять контроль над мышцами. Он вскрикнул и начал лихорадочно вытирать ладони об одежду, словно пытаясь содрать с себя невидимую скверну. — Нет… нет, нет… — шептал он, забиваясь в угол. — Я не позволю. Я не сделаю этого. Но в глубине души, в той самой «Пустоте», о которой предупреждали карты Чимина, он знал: Му Гён не лгал. Демон не просто пугал его. Он заявлял свои права на собственность, которая ждала его. Чонгук закрыл глаза, и видение накрыло его с головой. Он вновь увидел древний храм, утопающий в крови. Он увидел мужчину, лицо которого было его собственным, но искаженным ненавистью и безумием. И он увидел другого — того, кто в той жизни был Тэхёном. Тот мужчина лежал на снегу, и его глаза, полные любви и непонимания, медленно тускнели. Цикл. Это был проклятый цикл. И сейчас они находились в его финальной точке. Входная дверь хлопнула. Чонгук вздрогнул всем телом, едва не задохнувшись от накатившей паники. — Гуки! Я вернулся! — голос Тэхёна, такой теплый, такой наполненный жизнью, прозвучал как смертный приговор. Чонгук замер. Он слышал, как Тэхён снимает куртку, как он шуршит пакетами из аптеки. Каждое движение Тэхёна отзывалось в Чонгуке физической болью. Он хотел вскочить, запереть дверь, крикнуть "Уходи", но его язык словно прирос к небу. Та самая «печать тишины», о которой говорил Му Гён, начала действовать. Он не мог произнести правду. Как только он пытался сформулировать в голове слова о демоне, его горло сжималось невидимой удавкой. Тэхён вошел в комнату. — Гуки, я дома, — голос Тэ стал тише, он замер в дверях, увидев Чонгука на полу в темноте. — Боже, Чонгуки, что случилось? Почему свет не горит? Тэхён подбежал к нему, упал на колени и прижал Чонгука к себе. Его руки были горячими, почти обжигающими по сравнению с тем льдом, который оставил Му Гён. Тэхён целовал его в макушку, в виски, его голос дрожал от беспокойства. Он ощупывал плечи Чонгука, проверяя, цел ли он. Чонгук смотрел на него, но видел не только Тэхёна. В углу комнаты, в самом темном месте кресла, он всё еще чувствовал присутствие. Он видел очертание фигуры, которая насмешливо помахала ему рукой. — Я… я просто… лампа лопнула, — выдавил Чонгук, опуская голову, его голос был чужим. — Я испугался. Тэхён прижал его к себе, закрывая своим телом от тьмы. — Ты весь ледяной… — прошептал Тэхён, пытаясь согреть его ладони своими. — Опять кошмар? Гуки, посмотри на меня. Я здесь. Я рядом. Чонгук медленно поднял голову. Он смотрел в глаза Тэхёна — эти бездонные, добрые глаза, в которых отражалась только любовь. И в этот момент он увидел то, что предсказал демон. Он увидел хрупкость этой жизни. Он увидел, как легко эти глаза могут закрыться навсегда. Его пальцы непроизвольно дернулись. Тэхён этого не заметил, продолжая укутывать его в плед, но Чонгук едва не потерял сознание от ужаса. Его собственное тело становилось его врагом. Му Гён уже был здесь, внутри, он ждал своего часа, затаившись в тенях его подсознания. Чонгук уткнулся лицом в шею Тэхёна, вдыхая его запах — запах дома, безопасности и любви. И в этот момент он понял, что Му Гён прав. Он не может подвергать Тэхёна этой опасности. Он не может позволить демону использовать свои руки, чтобы причинить Тэхёну вред. Его любовь, которая всегда была его силой, теперь стала его самой большой слабостью. Тэхён продолжал что-то шептать, поглаживая его по волосам, но Чонгук его почти не слышал. В углу комнаты, в самом густом сумраке, он всё еще видел два желтых огонька. Му Гён наблюдал за ними, наслаждаясь моментом. «Если я останусь, он умрет», — мысль была четкой, холодной и окончательной. Она перекрыла весь шум в голове. Любовь к Тэхёну всегда была смыслом его существования. Но эта любовь требовала от него самого страшного поступка. Чтобы спасти Тэхёна, он должен был уничтожить их «нас». Он должен был сделать так, чтобы Тэхён возненавидел его, чтобы он ушел как можно дальше, чтобы он никогда больше не захотел вернуться в этот проклятый дом. Тэхён помог ему подняться и уложил в кровать. Он суетился вокруг, принося воду, таблетки, поправляя подушки. Его забота была такой искренней, такой беззащитной. — Я купил те витамины, о которых Намджун говорил, — Тэхён присел на край кровати, поглаживая Чонгука по руке. — И еще успокоительное. Тебе нужно поспать, Гуки. Завтра мы снова сходим к шаманке если нужно, или найдем кого-то другого… Мы не сдадимся. Мы вытащим тебя из этого состояния. Чонгук смотрел на его губы, которые продолжали шептать слова надежды, и чувствовал, как его сердце рассыпается в прах. Каждое слово Тэхёна о будущем было ножом, вонзающимся в грудь. Будущего не было. Не для них двоих. — Тэ… — голос Чонгука был хриплым, безжизненным. — Да, родной? Что такое? Тебе что-то принести? — Перестань, — Чонгук закрыл глаза, отворачиваясь к стене. — Что? — Тэхён осекся, его рука на мгновение замерла. — Перестань… заботиться обо мне. Перестань надеяться. Это не пройдет. Тэхён замолчал. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Чонгук чувствовал, как за его спиной Тэхён пытается осознать эти слова. — Чонгук, ты просто устал. У тебя был тяжелый вечер. Это депрессия, это стресс… мы справимся… — Нет, Тэ. Мы не справимся. Чонгук заставил себя сесть и посмотреть на Тэхёна. Он выплеснул всю свою боль в холодный, отстраненный взгляд. Он должен был начать прямо сейчас. Подготовка к разрыву — это как подготовка к ампутации без наркоза. — Ты не понимаешь, — сказал Чонгук, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты давишь на меня. Твоя забота, твои вечные расспросы «как ты?» — это душит. Я хочу тишины. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Лицо Тэхёна побледнело. Он отшатнулся, словно его ударили. — Но я… я просто хочу помочь… — Твоя помощь делает только хуже! — сорвался на крик Чонгук, и этот крик был наполовину порожден его собственным отчаянием, наполовину — тем темным эхом, которое подсказал Му Гён. — Ты не врач, ты не шаман. Ты просто… ты просто здесь. И мне от этого не легче. Тэхён смотрел на него широко открытыми глазами, в которых начали скапливаться слезы. Чонгук хотел броситься к нему, прижать к себе, просить прощения, кричать о демоне… Но его горло снова сковал спазм. Он увидел, как тень в углу комнаты удлинилась. Му Гён наблюдал. Он наслаждался спектаклем. — Хорошо… — голос Тэхёна сорвался. — Хорошо, если тебе нужно пространство… я лягу сегодня в гостиной. Тебе нужно отдохнуть. Тэхён поднялся и медленно, ссутулившись, вышел из комнаты. Чонгук услышал, как он тихо закрыл дверь. И как только он остался один, он рухнул лицом в подушку, закусывая её край, чтобы не закричать. Это была лишь первая репетиция. Завтра он должен будет довести это до конца. Всю ночь Чонгук не спал. Он сидел на кровати, обняв колени, и смотрел, как лунный свет ползет по полу. Каждая минута приближала утро — утро, которое станет концом его счастья. Он вспоминал их первую встречу, их первый поцелуй, то, как Тэхён смеялся, когда Чонгук пытался научить его рисовать. Каждое воспоминание причиняло невыносимую боль, но он не отгонял их. Он прощался. Он хоронил свою любовь заживо, чтобы спасти объект этой любви. Му Гён время от времени подавал о себе знать. То скрипом половицы, то внезапным порывом ледяного ветра при закрытых окнах. Демон был доволен. Чонгук делал всё за него. Он сам разрушал свою защиту, сам изолировал себя. «Я монстр», — думал Чонгук, глядя на свои руки. — «Я уже становлюсь им. Если я могу говорить такие вещи Тэхёну, значит, внутри меня уже не осталось ничего светлого». Он думал о друзьях. Чимин, Хосок, Намджун, Юнги… Они все пострадают. Они все будут винить его. Они будут пытаться их помирить. Им тоже придется солгать. Он должен стать изгоем. Одиночкой. Оболочкой, которую этот демон заполнит своим ядом, не задев при этом никого другого, только его самого. В голове созревал план. Завтра он скажет Тэхёну, что больше не любит его. Что всё это было ошибкой. Что его болезнь открыла ему глаза на их «несовместимость». Это было жестоко. Это было подло. Но это был единственный способ заставить Тэхёна уйти и никогда не оглядываться. — Прости меня, Тэ, любимый… — прошептал он в пустоту, зная, что Тэхён его не слышит. — Прости за то, что я сделаю завтра. Это мой последний подарок тебе. Твоя жизнь взамен моей души. Я не могу допустить..чтобы твоя жизнь оборвалась из за меня.. Утро наступило серое и хмурое. Дождь сменился туманом, который окутал город плотным одеялом. Чонгук встал, умылся ледяной водой. Он смотрел на свое отражение и видел в нем мертвеца. В его глазах больше не было искр жизни, только серая пыль и отражение желтых огоньков где-то на самой границе зрения. Он вышел на кухню. Тэхён уже был там. Он спал на диване, свернувшись калачиком, укрывшись тем самым пледом, который Чонгук когда-то подарил ему на день рождения. Лицо Тэхёна во сне казалось таким спокойным и чистым, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. «Последний раз», — подумал он. — «Я смотрю на него в последний раз как на своего Тэхёна». В этот момент Тэхён открыл глаза. Он увидел Чонгука, и его лицо мгновенно озарилось надеждой и нежностью. — Гуки… ты встал. Как ты себя чувствуешь? Кошмары ушли? Тэхён потянулся к нему, готовый обнять, готовый простить всё ночное безумие. Чонгук сделал шаг назад. Его лицо было холодным и неподвижным, как мрамор надгробия. Время пришло. В глубине комнаты тень Му Гёна шевельнулась, предвкушая пиршество боли. Демон затаил дыхание. Его безбашенность была лишь маской для расчетливой жестокости. Он знал: сейчас Чонгук сам нанесет удар, который сломает их обоих. — Нам нужно поговорить, Тэхён, — сказал Чонгук. Голос был ровным. Пустым. В нем не было ни капли той любви, которая согревала их все эти годы. Это был голос человека, который уже переступил черту. И Тэхён, почувствовав это, медленно опустил руки, и свет в его глазах начал медленно угасать, уступая место нарастающему ужасу.