Fidelius

Июнь, 1991 год. Виенна Дюбуа, урождённая Харлоу, считала себя добрым и справедливым человеком, но не понимала, по какой причине доброта и справедливость часто обходили её стороной, а чудесная жизнь, которую она намеревалась прожить с горящими глазами, тускнела с каждым днём. Казалось, в этом всём имелся некий парадокс: открытое сердце становилось мишенью для сотни острых мечей, покуда не истечёт кровью и не замрёт болезненно и одиноко. Июнь в Париже в этом году выдался довольно знойным, но в её апартаментах веяло могильным холодом, который бывает, когда обитатели мертвы телом или духом. Виенна не была мертва телом в понимании простого человека и медицинских заключений, но душа её надломилась, как старый сук. Она сидела за туалетным столиком, не сводя пустого взгляда со своего отражения. Недавно ей минуло двадцать шесть, но многие сейчас сочли бы её старше из-за жёсткой, как у куклы, позы, из-за бесцветных, впалых, как у утопленницы, щёк, некогда налитых алым. Усталая синева под её глазами лежала так глубоко, словно она прожила все горести этого мира. Перед ней на столе лежали магический документ о бракоразводном процессе и газета, заголовок которой был довольно красноречивым:

СКАНДАЛ В МИНИСТЕРСТВЕ:

Как измена поставила крест на одном из самых блестящих

браков магического сообщества.

Источники, близкие к семье, сообщают о тяжёлых событиях, предшествовавших разрыву Главы Магического Правопорядка и его супруги.

Виенна не читала статью, не утрудилась даже раскрыть газету. Она знала, что каждое слово там фальшиво, как и всё, чем был этот брак. Конечно, это не значит, что их союз изначально рассматривался как фиктивный. Нет, ни в коем случае, ибо Виенна и Жерар любили друг друга ещё с золотых времён учёбы в академии Шармбатон, когда носили светло-голубую форму. Ah, que c’est beau la jeunesse. Ей тогда было четырнадцать, а ему семнадцать, оба имели блестящую репутацию в академии, оба были молоды, из прекрасных семей чистокровных волшебников, оба после выпуска построили карьеру во французском Министерстве: он ушёл в Отдел правопорядка, а она, увлечённая ядами и противоядиями, протаптывала себе дорожку в Отделе магической ботаники и редких растений, где изучала флору французских Альп и способы нейтрализации растительных токсинов. Конечно, не всё было светло и идеально на их пути. Отец Виенны, Грег Харлоу, был чистокровным волшебником, британцем, женившимся на француженке по имени Альбертина Пюэль, занимавшей небольшую должность в Отделе международного магического сотрудничества, где они и познакомились, когда он работал британским послом во французском консульстве. Вот только незадача была в том, что Грег Харлоу творил тёмную историю во французском Министерстве, подозревался во многих незаконных действиях и периодически обсуждался в газетах. Это обстоятельство, а также последующий его побег из страны и развод с Альбертиной, создали значительные препятствия для брака их дочери, ибо семья Жерара обладала безумной властью и не терпела скандалов и громких сводок в газетах, сохраняя свою репутацию идеальной, протаптывая дорожку для отца Жерара в Министры Магии. Тем не менее, брак состоялся, но был ли он счастливым — другой вопрос. По прошествии этих восьми лет, Виенна могла видеть цепочку, которая привела её к этому мгновению, к туалетному столику, идеальному чёрному платью чуть ниже колен, обрамляющему её точенную фигуру, и шляпке с вуалью, которую она элегантно надела, пряча серость своих уставших глаз, услышав шаги Жерара Дюбуа по дому в направлении их спальни. Дверь слегка звякнула, и он шагнул в комнату, моментально заполняя её своим присутствием. Она не обернулась, сделала вид, что не заметила его прихода, открыла выдвижной ящик и начала перебирать перчатки, ища подходящие, словно собиралась не на расторжение брака, а на светское мероприятие, хотя втайне она их ненавидела. — Скажи, что передумала, и я приму это с достоинством. Рука её замерла и едва заметно дрогнула, ложась обратно на колено. Серые, как дождевые тучи, глаза блеснули молниями и сузились в презрении, но через секунду снова наполнились прежним выражением бесцветной усталости. — Ты примешь это с достоинством, — повторила она с горечью, захлопывая ящик, поднимаясь и медленно оборачиваясь. — Как интересно ты колдуешь фразами, дорогой, словно в нашем разводе ты — жертва. Твоя мама бы оценила. Жерар стоял, оперевшись плечом о косяк, и держал руки в карманах белых брюк, всем своим видом выражая скуку, но взгляд его был острым, как у сокола. Виенна выжидала, готовясь обороняться, но он молчал. Она воспользовалась безмолвием, поспешно сунула бумагу в сумочку и двинулась к выходу из комнаты, но на пороге он остановил её за локоть. Виенна напряглась, но позволила себе задержаться и выслушать его. — Я серьёзно, Виенна. Уничтожь заявление, и мы попробуем снова, — произнёс он чуть тише, но тем же тоном, который она определяла как манипулятивный. Она коротко и безрадостно рассмеялась прямо ему в лицо. — Ты произносишь это так легко, будто речь о партии в крокет, — сказала она тихим, шипящим голосом. — Я не хочу пробовать, Жерар. Я восемь лет пыталась. Я восемь лет терпела твоё фальшивое окружение, твоих друзей, твою семью, твоё отношение, эти… — она умолкла, заметив, что начинает терять над собой контроль и повышать голос. — Знаешь, твоя мама была так великодушно изобретательна, Жерар. Сначала советы, потом специалисты, а теперь та рыжая, чтобы её сынок наконец забыл свою «бесполезную» супругу. А ты только рад. Виенна медленно высвободила локоть из его хватки, выпрямляя и без того прямую спину. — Я устала и хочу тишины. Я не хочу слышать «давай попробуем?» снова, когда знаю, какой у всего этого будет финал, потому что каждый раз хочу верить, — она отвела взгляд, чувствуя, как дрожат руки, как к горлу подкатывает ком из горечи и сожалений. — Эта вера убивает меня, Жерар. С этими словами она двинулась к выходу из комнаты. Он не стал её останавливать, и это было лучшее, что он сделал по отношению к ней за последнее время.

***

Около Министерства сегодня было душно не столько от жары, сколько от количества прессы и простых зевак. Развод был громкий. Это не то, что хотели Жерар и Виенна друг для друга, но в конце концов она сочла, что ей это на руку. Семья Дюбуа всю её замужнюю жизнь пыталась делать дела и устранять лишний мусор по-тихому. Она прервала эту цепочку. Она шла впереди, а Жерар чуть позади, но старался не отставать от неё. Она — в глубоком чёрном, он — в девственном белом. В день их свадьбы они были одеты в точности наоборот. Тот период вообще казался для неё чем-то недостижимым, как прекрасный сон, который закончился жёстким и болезненным пробуждением. Вспышки фотокамер осветили их лица. Охрана Министерства не позволяла прессе приближаться, но выкрикивать вопросы им никто не запрещал. — Мадам, как вы прокомментируете развод? — раздался визгливый женский голос. — Месье, как будет делиться ваше общее нажитое состояние? — сказал грузный мужчина, вылупив глаза. — Месье! Одну минуту! Как ваш уважаемый отец отреагировал на новость о разводе? — Кто эта женщина? — был последний вопрос, который дошёл до слуха Виенны, чем вызвал у неё приступ тошноты. Они вошли в вестибюль, и гул голосов на улице сразу отсёкся. Виенна почувствовала, как напряжение медленно покидает её плечи. Работники Министерства расступались перед ними, но в глаза смотреть не смели, уважали и дистанцировались. Жерар периодически кивал кому-то, то и дело поправляя галстук и явно нервничая. Лифт из полированного красного дерева был тут как тут. Внутри стоял молодой швейцар с папкой в руках и растерянно моргал, не зная, куда девать глаза. — Отдел расторжения магических союзов, — произнёс Жерар. — И поживее. Лифт приехал на четвёртый этаж, и оба прошли к большой двери, около которой их уже ждали. Жан-Пьер Морсо, высокопоставленный регистратор Отдела расторжения магических союзов и хороший друг отца Жерара, сидел за своим огромным столом из тёмного дерева, сложив руки домиком. Ему было около шестидесяти лет, и его проницательный взгляд из-под очков с золотой оправой был устремлён на прибывшую пару. Виенна сидела на кожаном кресле, поджав ноги, а Жерар предпочёл стоять, небрежно разглядывая полки с книгами и статуэтками, словно вошёл сюда не по адресу, а дело его и вовсе никак не касалось. Тишина длилась недолго, но была наполнена странной напряжённой атмосферой, изредка прерываясь хлопками дверей где-то в коридоре. Затем Морсо задумчиво вздохнул и почесал седой затылок. — Что ж, господа, вы уже решили, с кем останется домовой эльф? — спросил он деловито, включаясь в работу. — С месье, — ответила ровным голосом Виенна. — Я возвращаюсь в дом к матери, домовику лучше остаться у него. — Мгм, — произнёс старик, делая пометки пером в пергаменте. — Полтергейсты, магические растения, какие-то другие личные вещи? — Не владеем ничем подобным, — ответила Виенна. — В таком случае вам нужно пройти ещё несколько формальных процедур, прежде чем документ вступит в силу, — он снял очки, протирая линзы краем мантии, и надел их обратно. — Во-первых, снятие брачных чар с ваших палочек. Это займёт минут десять, не больше. Во-вторых, вы уверены, что разделили всё совместно нажитое имущество? Он замолчал, переводя взгляд сначала на одного, а потом на второго, но супруги молчали. — Чудесно, — закончил он, вставая. — Я вызову свидетелей, вам нужно подписать документы с доказательством добровольности, что обе стороны действительно согласны, что нет Империуса, не приведи Моргана, а также никаких зелий и прочих методов… убеждения. — Морсо нажал на кнопку под столом. — Сядьте, месье Дюбуа, — предложил он, указывая рукой на соседнее с Виенной кресло. — Будьте добры. Мои статуэтки на полках менее интересны, чем то, что происходит сейчас. После завершения формальной части, она вышла из Министерства одна. Отсутствие кольца непривычно давало о себе знать. Она невольно касалась теперь уже пустого пальца и хмурилась, ругая себя за это. Жерар ушёл первым сразу после завершения бракоразводного процесса. Он не утрудил себя последними словами. Кажется, даже не задумывался об этом. Просто кивнул ей, поправил галстук и скрылся за поворотом коридора, оставив после себя аромат древесины и костра. Тишина, настигшая Виенну после его ухода, была болезненно привычной. Она познала её удушающие оковы ещё в браке. Виенна спустилась на лифте вниз и прошла по вестибюлю к выходу. Журналисты ждали её по ту сторону двери, Париж привычно гудел, а её жизнь продолжалась. Она остановилась у парадных дверей, не в силах сделать шаг вперёд. Что теперь? Впервые за восемь лет она понятия не имела, в каком направлении двигаться дальше. Расписание, по которому она жила, отныне неактуально. Больше не будет воскресных чаепитий с его родителями, приёмов достопочтенных гостей, на которых она должна была фальшиво улыбаться, пока он держал её за руку, словно не причинил ей боль часом ранее. Она свободна, но свобода эта странным образом жгла её изнутри.

***

Фамильный особняк, в котором выросла Виенна, располагался на юго-востоке Франции, в регионе Прованс-Альпы-Лазурный Берег. Она приехала на магловском поезде до Авиньона, а дальше предпочла не использовать магические способы передвижения, а идти пешком за город, вдыхать аромат лаванды и слушать трель цикад. Здесь всегда было спокойно: бесконечные луга, тёплый воздух, тишина и отсутствие столичной спешки, к которой привыкаешь, но стоит попасть в места, подобные этому, вспоминаешь, как же здесь умиротворённо. Виенна сняла шляпку, позволяя мягким волнам, цвета горького шоколада, которые она унаследовала от отца, развеваться на ветру. Её лёгкое белое платье в пол путалось в ногах, и она впервые дышала полной грудью. Ресницы невольно опустились, она почувствовала, как долгожданная свобода от суеты и боли наполняет её впервые за много лет, будто всё это время она держала канат натянутым без возможности отпустить и расслабиться. Идя по возвышающейся каменной дорожке по направлению к дому, она тепло улыбнулась, когда перед ней показались знакомые стены из белого кирпича, увитые тёмно-зелёным плющом. Она миновала дворик и завернула в сторону сада. Альбертина сидела за кованым столиком у дерева, окружённая белыми розами, и пила чай из фарфоровой чашки в лазурный цветочек. Вокруг неё летал чайник, то и дело подливая кипяток. Вечернее солнце золотило её светлые волосы, собранные в высокий пучок, среди которых серебряными нитями мелькала седина. Она была безупречна, как всегда: с прямым станом, тончайшей талией, блаженным выражением лица и с небрежностью в каждом движении тела. Альбертина не работала в Министерстве уже лет десять, примерно с тех пор, как развелась. От покойного деда ей досталось целое состояние, поэтому сейчас она наслаждалась жизнью, как любая аристократка её возраста, имеющая достаточно денег, чтобы не работать, посещать светские мероприятия и заводить любовников моложе себя — что она и делала, с присущим ей французским шармом. Шум фонтана и трель цикад смешивались в убаюкивающую колыбельную, знакомую Виенне из детства. Она часто стелила покрывало и лежала так, любуясь голубым небом и внимая прекрасным звукам, которые стали неотъемлемой частью той беззаботной поры её жизни. Виенна не двигалась, не решаясь нарушить эту картину, любуясь матерью. В детстве ей казалось, что она — фарфоровая статуэтка, которую нельзя трогать руками. — Ты приехала, — произнесла Альбертина спокойным, но сухим тоном, не поворачивая головы. — Я уж решила, что ты передумала. — Я шла от станции пешком, хотелось пройтись, — ответила Виенна, подходя ближе. Альбертина поставила чашку на блюдце и наконец повернулась к дочери. Она окинула её цепким взглядом, задерживающимся на шляпке в руках, помятом платье и растрёпанных волосах. Она никак это не прокомментировала, да и не нужно было: одной её взлетевшей вверх брови было достаточно, чтобы Виенна слегка устыдилась своего внешнего вида и пригладила волосы, но Альбертина уже расслабилась, указывая на соседний стул с лёгкой улыбкой. — Садись, дочка, чай остывает. Виенна опустилась на стул, и перед ней тут же появилась вторая чашка — невидимый глазу домовик выполнял свою работу. Виенна отпила из чашки, избегая взгляда матери, которая, в общем-то, смотрела куда-то поверх её плеча и не спешила начинать разговор. Они не виделись достаточно долго из-за работы Виенны и долгого процесса развода. — Не спросишь ничего? — тихо поинтересовалась Виенна. — Я читала газеты, — сказала Альбертина. — Видела фотографии. Ты была в чёрном, он в белом. Видела интервью, которое он дал прессе после расторжения брака? «Мне бесконечно жаль». Как… театрально. — Это не было театром, мама. — Знаю, — Альбертина наконец взглянула на дочь, глаза её смягчились, наполняясь усталостью. — Поэтому не спрашиваю ничего. Ты выглядишь, как выжатый лимон. Пей чай, дочка, он с травами, тебе поможет. Где твои вещи? — Скоро прибудут, я не стала тащить чемоданы с собой. Альбертина промолчала, и Виенна опустила глаза в стол, делая глоток из чашки. — Твоей вины здесь нет, — продолжила вдруг Альбертина после паузы. — Есть, мама. Если бы я родила, у нас не было бы проблем, но я даже этого не смогла выполнить — свою естественную женскую обязанность. Неудивительно, что его мама была недовольна, а он нашёл мне замену, — её голос дрогнул, и она почувствовала, как к горлу подступает ком, тот самый, который она училась глотать годами, пока находилась в этом браке. — Какой позор, он изменял мне несколько лет подряд, а я не знала. О, та рыжая явно родит Жерару много… — Закрой рот, Виенна, — резко сказала Альбертина, и парящий над ними чайник дёрнулся и хлопнул фарфоровой крышкой, кипя, как паровоз. Повисла тишина. Виенна закусила изнутри щеку, пристыженная. — Прости, я… — Посмотри на меня, дочка. Виенна подчинилась, подняв увлажнённые глаза на мать. Альбертина смотрела прямо на неё, но не было в её взгляде ни осуждения, ни жалости, которые Виенна частенько ловила во взглядах других в последнее время. Её мать редко позволяла себе такое чувство, как жалость. — Ты не племенная кобыла на ярмарке, — сказала она ледяным тоном. — Запомни, что я тебе сейчас говорю, Виенна, раз и навсегда, иначе худо тебе жить дальше будет с таким самомнением. Ты дочь Альбертины Харлоу, урождённой Пюэль, а не дурочка с соседней улицы. Дюбуа позорили сами себя, если измеряли твою ценность в возможности принести в их семью потомство, а твой бывший муж — грязный изменщик, каких видело общество тысячами. И я растила не инкубатор для индюка Министра и его высокомерного мальчишки. Я растила женщину, глаза которой горят жизнью, которая разбирается в ядах лучше любого выпускника академии Шармбатон. Всё остальное — не твоя забота. Перестань плакать, иначе меня стошнит. Альбертина протянула шёлковый платок. Виенна приняла его и промокнула глаза, возвращаясь из тёмной пучины, в которую сама себя и завела. Её мать была жёсткой в высказываниях, но именно это было её способом наивысшей заботы о близких людях. — Ты развелась. Это не конец жизни, а шанс начать что-то новое. Не хорони себя. Ты сейчас впервые за много лет по-настоящему свободна, — произнесла она мягче, беря Виенну за руку, нежно сжимая её тонкие, холодные пальцы. — Иногда нам не дано родить, но это не повод считать себя пустой и бесполезной. Ты достаточно натерпелась. Развод тебя исцелит, ибо жизнь в браке губит таких женщин, как ты. Поверь, я знаю, о чём говорю, дочка. Виенна в ответ сжала материнскую руку, затем порывисто поднесла к губам, оставляя поцелуй, в котором была вся её любовь и глубокая, ничем не измеримая благодарность. Альбертина погладила её щеку, наклоняясь чуть вперёд, заправляя волосы за её уши, как делала это, когда Виенна была маленькой. — Спасибо, мам. Они пили чай молча какое-то время, но Виенна уловила краем глаза, что мать готовится сказать что-то ещё, но не спешит, подбирает нужные слова. — Твой отец, — начала Альбертина, слегка морща нос. — Прислал письмо с совой. Приглашает тебя приехать в гости. Поезжай к нему, ты не была в Британии уже много лет, там сейчас не так жарко, как во Франции. Виенна медленно кивнула, принимая предложение. В то мгновение не ведала она, что согласие это повлечёт за собой неотвратимые последствия, которые коснутся каждой части её жизни и всего того, что она знала о самой себе. Позже, когда солнце скрылось за холмами, а лавандовые поля потемнели, Виенна сидела на подоконнике своей детской комнаты — светлой и просторной, в розово-белых оттенках, в которой ничего не изменилось с тех пор, как она покинула её, когда вышла замуж. Сидя здесь, обхватив колени руками, она снова казалась совсем юной, той же семнадцатилетней девушкой, освещённой бледным лунным сиянием. В руке она вертела письмо от отца. Оно непривычно грело руки, пока она любовалась сиянием звёзд на тёмном, бесконечном полотне ночного неба. Внутри было пусто, но пустота эта не была похожа на ту могильную, накрывшую её в Париже. Она была тихой, как лавандовые поля в безветренную погоду. И размеренной, как тиканье часов в лавке её отца в Косом Переулке, где витал аромат старинных и редких вещей. Она думала о браке, который длился восемь лет, а закончился за семь дней. Или закончился он раньше, ещё до всех формальностей? Когда? С первым разочарованием? Или когда радость обернулась болью, когда однажды утром беременная Виенна обнаружила на белых простынях кровь? Нет, кажется, тогда, когда его мать сказала, что она бесполезна, а Жерар вместо защиты выбрал избегание и задержки на работе, окружая её холодом, пробирающим до костей, оставляя её с болью, не находившей покоя, заставляя её думать о себе ужасные вещи. Их брак закончился, когда в больнице она спала одна — ослабленная и уставшая от всего вокруг, а он даже не навестил её. Чувства обиды и несправедливости снова заполнили её сердце. Виенна невольно сжала письмо, прикрывая глаза. Ничего, отец ждёт её у себя в лавке и наверняка угостит её своими знаменитыми настойками. На вкус они, правда, редкостная дрянь, но она всё равно будет пить и улыбаться, а он бесконечно болтать о политике. Виенна открыла глаза и подняла взгляд к небу. Огромные звёзды, которые можно лицезреть только здесь, сияли ярко, отражаясь в её серых тоскливых глазах. Она шмыгнула носом и спустилась с подоконника, расправив ночную сорочку. Завтра она начнёт собирать вещи. Министерство дало ей недельный отпуск, и она воспользуется этим, чтобы вернуться к работе цельной. Письмо осталось лежать на подоконнике. В нём размашистым почерком было написано: Ви, Прости, что пишу, а не приезжаю. Твоя мать не обрадуется, если мы пересечёмся в Провансе, да и работы слишком много. Я слышал, что произошло. Чёрт с ними, с этими Дюбуа. Ты знаешь, я их высокомерные лица всегда ненавидел. Но мне жаль. Жаль, что ты молчала столько лет, терпя это. Я уверен, что ты была в этом одна, что твоя мать не знала. Ведь если бы Альбертина узнала, ты была бы давно разведена. Жаль, что меня нет сейчас рядом. Если захочешь уехать из Франции — приезжай. В Британии сейчас спокойно, насколько это возможно. О вашем разводе нет никаких особенно громких статей в газетах. Ты сможешь отдохнуть. Если не захочешь — я пойму. Приеду сам, как только смогу.

Твой отец, Г.Х.