Fidelius

Отец любил антиквариат. Но не той любовью, какой скупой человек любит золото, а той, какой учёный любит старые записи предыдущих коллег, найденные им в заброшенных отсеках. Он коллекционировал разные предметы: иногда драгоценные, принадлежавшие кому-то известному, а иногда потёртые, немые, забытые, но от этого не менее ценные. Однако суть была не просто в вещах. Он собирал истории, коллекционировал судьбы тех, кому эти вещи принадлежали. И чем увлекательнее была история, казалось бы, самой мелкой безделушки, тем счастливее выглядел отец, сумевший её приобрести. Грега Харлоу страстно влекла не лицевая сторона, а изнанка, потому что в его природе было смотреть глубже многих людей. В его коллекции хранился подлинный экземпляр маски чумного доктора, которую создал французский придворный врач Шарль де Лорм для защиты при контакте с бубонной чумой. Отец говорил, что сама мысль, что эта маска была свидетелем умирающего Парижа с его трупами, молитвами и чудовищным отчаянием, будоражила его. Имелся и волшебный компас, принадлежавший одному смелому волшебнику, искавшему озеро бессмертия на затерянном острове, но встретившему глупую смерть в трактире, с клинком в глазнице за то, что возлёг с дочкой какого-то важного магла. Он хранил разрывающие сердце письма, которые писали военные своим жёнам и матерям, и карты таро, использованные отнюдь не волшебниками, а шарлатанами в пёстрых шатрах викторианских времён. Их дом быстро наполнился маленькими и не очень историями. Когда родители были ещё женаты, они часто путешествовали семьёй в страны Латинской Америки и Карибского бассейна. Отец тогда пристрастился к экзотике, и вскоре на стенах появились чучела крокодилов, скаливших свои острые зубы, маски карибских шаманов, в которых они молились своим богам и лечили недуги местных жителей, роскошные раковины из самых глубин океана и необычные предметы интерьера. Виенна в детстве души не чаяла в его коллекции. Хотя ей всегда запрещали трогать, одного любования было достаточно, чтобы увлечь её любопытную натуру на всю жизнь. Альбертина, впрочем, не разделяла эту страсть и относилась к коллекции мужа с той же терпеливой брезгливостью, с которой относятся к некоторым привычкам и увлечениям близких людей. Поначалу это было простым хобби. Он не пытался извлечь из своего хобби коммерческую выгоду, но азарт — коварный друг — проснулся и вытянул голову, расправив плечи. Вещей становилось слишком много, Альбертина начала возмущаться, и Грег решился. Он принялся продавать. Сначала это были неохотные закрытые аукционы «для своих», потом — азартные шоу для богачей, где один хотел перещеголять другого. Отец увлёкся этими вечерами, хотя проводил их нечасто. Виенна, попавшая на такое мероприятие в тринадцатилетнем возрасте, запомнила далеко не деньги и не лоты. Она запомнила двух волшебников, борющихся за какую-то безделушку. Они называли просто немыслимые суммы. Виенне казалось, что ценность была не в самом предмете, а в том, чтобы показать, у кого кошелёк плотнее. Отец искренне веселился: «Кто предложит дороже? Вы? Я поражён!» Борьба была долгой, пока один из них не стушевался, но сдаваться честно он не захотел и, недолго думая, запустил во второго Круциатусом, с той холодной уверенностью, свойственной лишь тому, кто привык получать желаемое. Его, разумеется, посадили в Нурменгард. Но в памяти Виенны отпечаталось не правосудие над злом, а сама его природа, эта человеческая алчность, пустившая корни и плотно поселившаяся даже в цивилизованном обществе. Мать, узнавшая о том, свидетельницей чего стала её дочь, запретила даже шаг делать в сторону таких мероприятий. Конечно, всё это было уже давно в прошлом. Грегу Харлоу стукнуло пятьдесят. После развода он всё продал, кроме, наверное, самых его любимых предметов. Они перекочевали с ним в квартиру в Лондоне и осели, как немые свидетели его былой яркой жизни. Теперь Грег скромно торговал антиквариатом не ради азарта, а ради спокойствия. Или, быть может, просто ради того, чтобы было на что жить, когда всё, ради чего стоило жить, осталось во Франции. Виенна часто злилась той бессильной злостью, когда не можешь повлиять на что-то по-настоящему важное. Ей было двадцать шесть, она сама пережила развод, и всё же ни мать, ни отец так и не заговорили с ней о том, что случилось между ними. Мать раздражалась при одном только упоминании его имени. — Искариот твой отец, Виенна, — с горечью призналась она однажды, и Виенна поняла, что он совершил что-то непростительное в её глазах. Отец же всегда был слишком закрыт для диалогов, вроде этого. У него имелась скверная привычка хранить всё внутри даже от самых близких. — Иногда мы оступаемся, Ви. Сознательно или нет? Иногда это не имеет значения, — единственный комментарий, которым он удостоил свою дочь. Виенна была уверена, что за всю жизнь так и не узнает по-настоящему своего отца. С годами она поняла, что некоторые вещи навсегда должны оставаться между двумя людьми.

***

Вернувшись в Блумсбери, она перешагнула порог дома, сняла шляпку и бросила её на полку, встряхнув тёмной копной волос. Шея взмокла от летней жары. Ощущение прилипших волос к влажной коже вызывало брезгливость. Она твёрдо решила, что отныне не совершит никаких выходов из этого дома без собранных волос. Поставив пакет с удобрениями на пол у двери, она скинула туфли, размяв затёкшие от долгой ходьбы ноги. — А, вернулась, — заявил хриплым голосом Эдвард Харлоу, что вальяжно восседал в кресле, выпучив вперёд свой огромный живот. — Где ходила? Что такого хорошего увидела? Виенна взглянула на портрет. Он одиноко висел в самой тёмной части прихожей и мог видеть каждого, кто входит и выходит из этого дома. Странное и не совсем подходящее расположение для портрета кого-то, вроде Эдварда Харлоу. Виенна вдруг с усмешкой подумала, что его повесили туда специально, чтобы распугивать нежеланных посетителей, поскольку волшебник этот не отличался ни доброжелательным внешним видом, ни вежливой манерой общения. Это был грубый, суровый портрет грузного мужчины шестидесяти лет, привыкшего браниться с каждым проходящим мимо и грязно ругаться, как сапожник, а не представитель чистокровной фамилии. Полнейшая бескультурщина. — В Косом Переулке была, — ответила Виенна. — Удобрения купила. — Твой папка ещё не вернулся, если ты надеялась его застать, — недовольно проворчал он, приглаживая свои седые усы. — Сидит в своей лавке сутками напролёт, света белого не видит. Обалдуй. Раньше Харлоу не прятались в лавках, как поганые крысы по углам, а грели задницы в Визенгамоте, в попечительских советах, и крутились среди знаменитых волшебников своего времени! А сейчас? Передохли все, как тараканы, а единственный наследник подал в отставку и сбежал из французского Министерства, чтобы сидеть теперь без дела. Виенна, которая уже собиралась пройти вглубь дома, остановилась и повела бровью. — Почему сбежал? Я всегда считала, что развод с матерью повлиял на его отставку и переезд. Эдвард цокнул языком. Этот звук всегда получался у него особенно презрительно. — Ещё скажи, что он соскучился по дождливому климату, чаепитию ровно в пять вечера и по этому дому, где мамка хорошенько отхаживала его хворостиной. Не смеши меня, леди! Он мог бы вернуться, но точно не сюда, — рассмеялся портрет. — Ладно… я тоже не знаю. Твой отец со стариком почти не разговаривает. Гордый. А я? Сижу тут один, как забытый старый башмак! Никакого уважения в этом доме! — Ну, я же здесь. Уже не так скучно, верно? Эдвард нахохлился, отчего его толстый живот стал ещё заметнее, и смерил Виенну взглядом, в котором читалась смесь старческого брюзжания и многолетней обиды на весь мир. — Не так скучно? — переспросил он, при этом его седые усы принялись воинственно топорщиться. — Тебя, девчонка, не было здесь столько лет, что я уж думал, что ты о нас забыла. О Харлоу, об этом доме, о старой Англии. Вся в мать пошла, в Провансе своём пропадала среди лаванды и французских прохвостов! А теперь «не скучно» говоришь. Ишь, ты! — Он прервался, отвлекшись на тяжёлый кашель. — Я, между прочим, ещё твоего деда помню. Септимуса Харлоу. Вот это был волшебник! Держал в кулаке весь отдел магического правопорядка, перед ним сам Министр шляпу снимал, а бабы толпами за ним ходили. А вот твой отец… Он снова замолчал, махнув рукой. — Дом запускает. Тут раньше гостей было немерено. Помню-помню золотые времена. Ушедшая эпоха. Ну всё, теперь я расстроен. Иди, девочка, хочу побыть один, — сказал он, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, притворяясь спящим. Виенна постояла какое-то время, но портрет словно застыл. Она неспешно двинулась босиком в самое сердце дома и взмахнула палочкой. Её палочка с сердцевиной из сердечной жилы дракона была предметом изящным, вытянутым, с фактурной, узорной рукоятью серебристо-пепельного оттенка. Она выглядела женственной, но обладала особенностью — сужалась в острый, как кинжал, конец. Первые годы Виенна часто травмировалась, но со временем привыкла и даже находила в этом некую философию: палочка выглядела светлой и невинно красивой, но способной ранить. Это напоминало о яде, что хранит в себе привлекательная ягода или о прекрасной розе с острыми, как бритвы, шипами. Старый магловский проигрыватель, за которым отец всегда скрупулёзно ухаживал, затрещал, и комнату наполнил глубокий, интимный голос Донни Хетеуэя. Нуна возникла с тихим хлопком посреди гостиной, радостно вертя огромными ушами. — Хотите лимонада, мисс? — пролепетала она, кланяясь. — Только холодный, пожалуйста, — попросила Виенна, плюхаясь в кресло с облегчённым вздохом, вытягивая вперёд ноги, она не привыкла ходить так много пешком. Поднос появился на столике через секунду. Виенна взяла стакан и отпила, наслаждаясь холодным напитком. Звучала музыка, но она не вслушивалась в слова, чувствуя себя в кои-то веки умиротворённо. Этот дом стал своеобразным убежищем от проблем и забот, поджидавших её снаружи. Сейчас в голове было необычайно пусто: никаких мыслей о Жераре, разводе, своей обязательной роли примерной жены и невестки. Эту роль Виенна отыгрывала так долго, что совсем забыла, какие ощущения приносит жизнь без неё. В это мгновение она была предоставлена самой себе. Она была просто женщиной в комнате, где никто ничего от неё не ждал. Виенна прикрыла глаза. Густые тёмные ресницы коснулись лица. Она откинула голову назад и рассеянно поиграла пальцами. В воздухе материализовались цветы, сотканные из тончайших линий золотистой магии. Они плавали в древнем природном танце вокруг неё, распускались, достигая пика своей эфемерной красоты, а затем отцветали, роняя лепестки, чтобы затем снова начать бесконечный цикл. Виенна приоткрыла глаза, любуясь этой размеренной картиной, своим творением. Жизнь продолжалась. Она сама по себе была своеобразным олицетворением цветка, который набирается сил после долгой холодной зимы. Её душа давно отцвела, но скоро начнётся весна, не так ли? Допив напиток, она сжала кулак, и цветы порошком рассеялись в воздухе. Она поставила пустой стакан на поднос и поднялась, взяла пакет с удобрениями и направилась к реальным растениям. В коллекции отца их было немного: карликовая Плакучая ива, которую она помнила ещё со времён года, проведённого в Хогвартсе, но в то время дерево было совсем крошечным, а теперь вовсю раскинуло свои ветви; два Мимбулуса мимблетонии, один из которых уже сводил концы с концами, и гибискус. Она присела около ивы, запустила пальцы в сухую, истощённую почву. Отец никогда не был силён в растениях. Он ценил их листья, красоту цветков, но забывал, что эта красота требует не только любования, но и ухода. — Бедняжка, — сочувственно произнесла Виенна, отряхнув пальцы от земли, и раскрыла пакет с удобрениями, ныряя носом внутрь и оценивая аромат. Она смешала удобрение с водой в нужной дозировке и начала подкормку. Виенна работала молча, с той вечной внимательностью и любовью к растениям. Когда она закончила, вымыла руки и снова раскинулась в кресле, читая книгу, хлопнула входная дверь, и раздался воодушевлённый голос отца: — Ви, сегодня вечером в планах волшебные шахматы и дегустация моих настоек! — О, нет, — пробормотала Виенна едва слышно, не отрывая глаз от страницы книги, но отец, разумеется, услышал. Он всегда слышал то, что не предназначено для его ушей и пропускал мимо то, что говорилось ему напрямую. — О, да, дорогая! Нуна, ужин подай, пожалуйста. И поставь на стол настойку. Трость с серебряным лебедем полетела в свою стойку, направленную туда привычным жестом, обозначающим, что Грег дома и больше никуда не собирается. Он вошёл в гостиную, расстёгивая первые две пуговки на рубашке и задирая рукава. Вид у него был какой-то необычайно жизнерадостный. Неудивительно, Грег Харлоу души не чаял в нескольких вещах: старинное барахло, парфюм и настойки собственного производства. — Ты сегодня в приподнятом настроении, — заметила Виенна, откладывая книгу. — Продал магловские часы, которые пылились на витрине три года, — торжественно объявил Грег, опускаясь в соседнее кресло, закуривая сигару и довольно пыхтя. — И продал втридорога, потому что волшебники, к счастью для меня, отвратительно разбираются в магловском антиквариате. — Ты ужасный человек. Абсолютно бесстыдный обманщик, — сказала Виенна без осуждения. — Я — успешный предприниматель, — сообщил отец, раскинувшись в кресле с довольным видом настоящего хищника. — Продажа этих часов, по моему скромному мнению, целое событие, требующее дегустации настоек. Хотя… и не такое выгодно продавали! Чувствую былой кураж! Виенна прыснула от смеха и покачала головой, наблюдая, как очертания фигуры отца тонут в дымке сигары, больше не морща нос. Нуна сервировала стол прямо здесь, в гостиной, на низком столике у кресел. Запечённые овощи, горячее мясо, сыр, хлеб — простой набор, но сытный. Виенна ела молча, слушая, как отец рассказывает о новом поступлении в лавку: какой-то магический компас семнадцатого века, который, по его словам, указывал не на север, а на ближайший источник магии. — Бесполезная вещь в Лондоне, — усмехнулся он, разливая по рюмкам янтарную настойку. — Здесь магия повсюду. Стрелка крутится, как бешеная. Грег придвинул настойку дочери, с торжественным видом ожидая, что его труды оценят. — Я добавил мяту. Вкус должен заиграть новыми красками. Уверен, ты оценишь. Виенна тяжело вздохнула и подняла на него умоляющий взгляд, прекрасно зная, что что бы он ни сделал, что бы ни добавил, хоть сами слёзы феникса или рог Василиска, итог будет одинаковым. Она поднесла рюмку к носу, вдыхая свежий, почти аптечный аромат. Взяв щедрый кусок сыра — так, на всякий случай — она выдохнула, запрокинула голову и влила жидкость внутрь, уничтожив её одним быстрым глотком. Сыр в ту же секунду полетел следом в рот. Она закрыла глаза, отчаянно жуя, стараясь не морщиться. — Ну, как? — спросил он, подаваясь вперёд. — Всё та же неизменная дрянь. — Чёрт! — заорал он так, что Нуна, убиравшая посуду в углу, испуганно пригнула уши. — Ты не так пьёшь! — Мерлин, папа, не начинай… Виенна знала, что бурная реакция не имеет к ней никакого отношения. Это эмоции творца, настоящий азарт того, кто надеется, что в этот раз получилось как надо, но снова вкусил разочарование. — Надо прочувствовать вкус, а ты глотаешь настойку, как воду! — продолжал орать он, размахивая руками, как одержимый. Виенна молча наблюдала за его телодвижениями со спокойствием колдомедика, перед которым был буйный пациент. В такие моменты его пыл, его нерастраченная, бьющая через край энергия требовали от неё ответа, которого она не могла дать. Ей казалось, что ещё немного, и он привяжет её к стулу, будет вливать эту бурду в горло по каплям, пока она не признает, что его настойки хоть немного сносные по вкусу. — Я её уже шесть лет чувствую, — Виенна отставила рюмку и потянулась за хлебом, чтобы заесть противное послевкусие. — Она не меняется. Как и твои лекции о том, как правильно пить. — Вот в моё время женщины пили наравне с мужчинами. Да как пили… — За что мне это! — закатила глаза Виенна, пропуская мимо ушей его тираду о нынешнем поколении, подперев подбородок кулаком. Грег продолжал своё громогласное выступление ещё несколько минут, но вскоре успокоился и с каким-то болезненным поражением всё же отставил бутылку в сторону. — Я подумаю над тем, как усовершенствовать вкус, — проговорил он уже спокойным тоном. — Поверить не могу, что убиваю так много времени на то, что у меня просто не получается. Наверное, в этом и смысл? — В борьбе? — В бессмысленности борьбы. Когда мы просто не обладаем нужными навыками или чутьём, но продолжаем её, чтобы доказать себе, что можем. — Разве это не самообман? Отец кивнул, убирая растрепавшиеся волосы назад, снова становясь деловитым и серьёзным. Он закинул ногу на ногу, любуясь картиной на стене с изображением кораблекрушения — то малое, что осталось от его коллекции. — Разумеется. Но что ты предлагаешь взамен? Бросить всё, потому что не получается? Так и любимое дело можно забросить! — Есть вещи и явления, власти над которыми мы не имеем. Есть навыки, которыми мы не сможем обладать в силу неспособности или отсутствия таланта. Если я не умею рисовать, зачем мне пытаться? — спросила Виенна, отламывая кусочек хлеба. — Я считаю, что смысл не в конечном результате, не в победе, а в том, чтобы продолжать, даже если знаешь, каким будет результат, или все вокруг говорят, что это не твоё, — он покрутил в руке рюмку, а затем залпом осушил её и отставил в сторону. — Я знаю, что не великий дипломат и уж точно не прекрасный отец, но я здесь, верно? Виенна пожала плечами, отводя взгляд, вдруг чувствуя, как внутри что-то ёкнуло, но не понимала: болезненно или облегчённо. — По крайней мере, у тебя есть мужество это признать, — сказала она тихо. Она снова взглянула на него, осознавая с сокрушающей, предельной ясностью, что впервые за многие годы он говорит с ней прямо, без масок и театральных приёмов. Она остановила взгляд на его проседи в густых тёмных волосах, на глубоких морщинах на лбу и между бровей, ощущая внутри странную меланхолию. — Признавать, что я сбежал от ответственности, которую обязан был нести? — спросил он после недолгой паузы. — Ты не сбегал. После развода с мамой, ты регулярно писал мне, слал подарки и деньги. Ты не забывай, что я не была ребёнком тогда. Через два года я уже вышла замуж. До того ты был со мной насколько позволяла работа. А вот я сбежала из Парижа, от Министерства, от Дюбуа и самой себя. — Я не согласен, Ви. Побегом мы называем действие, когда ты не планируешь возвращаться. Ты ещё не решила. Виенна поджала губы и откинулась на спинку кресла, невольно скрещивая руки и глядя куда-то в сторону. В этот момент игла на проигрывателе соскочила, и комната наполнилась шипением. Отец медленно достал из кармана палочку и остановил этот шум. Наступила тишина, но не абсолютная. Виенна слышала, как размеренно тикают волшебные часы в столовой, как похрапывает портрет Эдварда Харлоу в прихожей. — Я не знаю, хочу ли возвращаться в Париж, папа, — сказала Виенна почти шёпотом. — Это так странно. Я с самого детства знала, кем хочу быть и как вижу свою жизнь. А теперь это кажется не моей дорогой, и я теряюсь и оглядываюсь назад, пытаясь понять, как так вышло, что я так крупно ошибалась. Но само возвращение обратно… оно даже не пугает, нет. Я чувствую внутреннее сопротивление самой идее думать, где мне снять квартиру, ибо с матерью я жить не хочу, у неё своя жизнь, свои заморочки… Ты хорошо это помнишь. Да и мотаться туда-сюда до работы долго. Мне нужно теперь думать, как терпеть Жерара и всё это общество, где мне не дадут прохода, задавая эти бесконечные вопросы, вынуждая чувствовать себя виноватой в том, на что я не могу повлиять. Я боюсь, что Жерар добьётся моего увольнения. Или его отец. Ты знаешь, они так просто ничего не оставляют. Она перевела дух, машинально поправив волосы, и продолжила: — Здесь… британцы удивительно незаинтересованные во внешней политике и в новостях. Меня не узнают на улицах. Я невидимая. А там — я бывшая жена главы Отдела магического правопорядка, сына заместителя Министра магии, который, возможно, и сам следующий Министр. Она вдруг осеклась на секунду, потом торопливо поднялась, бормоча с виноватым выражением: — Прости. Я не хочу грузить тебя своими мыслями. Мне нужно подышать. Но Грег не дал ей уйти, остановил одним движением руки, и Виенна опустилась обратно. Лицо её стало фарфоровым, без единой живой эмоции — маской, которой она научилась пользоваться ещё при строгой матери, не терпящей слабости, а закрепила результаты в семье Дюбуа, где притворяться — часть семейного кодекса. Спина её вытянулась, подбородок стал твёрже. Так легче. Так она не чувствовала отвращение к самой себе из-за того, что, как маленькая девочка, жалуется папе. — Тогда не возвращайся, — ответил отец так легко, словно это было невероятно простым решением, словно оно не имело под собой кардинальные изменения в её жизни и судьбе. — Оставайся здесь. Я не против. Я даже рад. Виенна подняла на него глаза. Услышанное казалось невозможным, а сама идея — невероятно сложной, практически неисполнимой. — Но кем я буду здесь работать? Я работала в Министерстве, добивалась всего так много лет… — Брось, не поверю, что в Великобритании нет места для ведьмы с таким большим опытом работы с ядами и магическими растениями, как у тебя, — сказал он, но видя, как глаза Виенны забегали от растерянности, наклонился к ней ближе и похлопал её по колену. — У тебя есть время подумать. После этого разговора они продолжили есть в тишине. Мысли Виенны работали, как сложный механизм. Она могла бы остаться, но… Тяжёлое «но». В конце концов она заставила себя немного успокоиться и вдруг подумала о том, как счастлива, что ответила на его письмо и приехала сюда. — Кстати, я подкормила твои растения, — сказала она. — И встретила одного человека, которого запомнила с того года учёбы в Хогвартсе. Он был семикурсником, старостой Слизерина. Северус Снейп, кажется. Я его боялась в детстве. Не думала, что узнаю его, но не то чтобы он изменился как-то. Виенна не понимала, почему так желала поделиться этим небольшим событием сегодняшнего дня. Возможно, теперь, когда она приехала в Лондон, воспоминания с того единственного года, проведённого здесь, стали беспорядочно возникать и оседать в её сознании. — Снейп? — задумчиво переспросил отец, затягиваясь сигарой в последний раз, кладя её в пепельницу. — Слышал о нём. Слизерин. Полукровка. Молодой одарённый зельевар. Работает преподавателем в Хогвартсе. Однажды покупал у меня старинные песочные часы. Торговался с такой невозмутимостью, что я в минусе остался. Уважаю его находчивость, но работать с ним отныне отказываюсь. Он выдержал паузу, моргнул, затем взгляд его стал цепким. — И? Ты с ним разговаривала? — Он заговорил со мной. Вернее, — она неопределённо взмахнула рукой, слегка улыбнувшись, — раскритиковал мой выбор удобрения. Пришлось с ним поспорить. Он же не знал, что я явно лучше него разбираюсь в таких вещах. Ему ничего не осталось, кроме как стушеваться и быстро ретироваться. — Он узнал тебя? — Нет. С чего бы? Я была ребёнком. Это мы с каким-то восхищением запоминаем тех самых взрослых ребят и носим в голове их образы даже после выпуска, — сказала она, пожимая плечами. — В Хогвартсе он был довольно мрачным юношей. Сейчас — ещё мрачнее. Она задумалась, а потом, вспоминая и снова проживая те чувства из прошлого, сказала медленно: — Когда я училась в Хогвартсе, думала, что Слизерин — это просто факультет. Я не понимала, что это значит. Не знала, что это — клеймо. Что другие факультеты смотрят на тебя иначе, а одно только слово «Слизерин» заставляет людей морщить нос. Представляешь, мальчик в поезде скривился, когда услышал фамилию Харлоу! «Слизеринцы», — сказал он так, будто это было ругательство. Отец хмыкнул, закатывая глаза. Он не выглядел ни капли задетым, в отличие от Виенны, которая вспоминала это с лёгкой горечью даже спустя столько лет. — Только грязнокровки так реагируют. Удар под дых. Виенна задохнулась от услышанного, слегка округлив глаза. — Папа, не нужно разбрасываться такими словами в моём присутствии. Я не терплю этого. Мы все едины. — Я не считаю нужным скрывать своё отношение к чистоте крови в своём собственном доме, Виенна, — сказал он спокойно, пожав плечами. — Наше чистое происхождение особенно. — Я знаю, но такими словами разбрасываться нельзя. Папа, это бесчеловечно! — ответила она и нахмурилась. — Есть и другие слова. — О, как трогательно, что у тебя такие демократичные взгляды, — сказал он с долей снисхождения. Грег медленно поднял руки вверх с видом виноватого, но на его губах медленно, плотоядно расцвела жуткая ухмылка, а глаза блеснули, как у змея, знающего своё место в цепочке питания. Виенну отчего-то обдало мурашками, но она продолжила свой рассказ. — В общем, я не знала, чего ожидать. А потом мы приехали к замку, я попала в Слизерин, и меня приняли там, как свою. Я всегда опасалась, что буду чужой. — Потому что Слизерин своих не бросает. Между ними повисла пауза. Виенна до сих пор чувствовала в воздухе горький вкус слов отца. — Шахматы? На этот раз за белых будешь играть ты. — Конечно.

***

Минуло два дня с того вечера. Отпуск подходил к концу. У неё оставалось меньше времени на раздумья. Виенна знала, что должна определиться, что делать дальше: оставаться в Лондоне или возвращаться в Париж. Решение она ещё не приняла, но уже просматривала «Ежедневный пророк», вычитывая на последних страницах объявления о вакансиях. Но жизнь, как это часто бывает, не стала дожидаться её окончательного решения, а подтолкнула к тому, что решила сама. Когда прилетела сипуха матери, Виенна завтракала с отцом. Грег заметил её первым. Он читал газету, когда его глаза скользнули в сторону окна. — Твоя мать прислала сову, — произнёс он, указывая подбородком на птицу, что спокойно восседала на подоконнике, затем снова устремил своё внимание в текст. Огромные чёрные глаза-пуговицы совы смотрели прямо на Виенну. Она не пищала и не привлекала к себе внимания, словно оказалась на подоконнике случайно, просто молча выжидала. К её лапке были привязаны два конверта с письмами. Виенна чувствовала странное волнение, когда открыла окно. Сова влетела внутрь, бесшумно размахивая огромными пятнистыми крыльями, и приземлилась на спинку стула Виенны, ухая что-то на совином. Она забрала два письма из её лапки, но та не улетела, а запищала ещё настойчивее. — У тебя есть что-то для неё? Она голодная. — В шкафу на верхней полке, — ответил отец, не отвлекаясь от чтения газеты. Пока сова чистила перья после перекуса, Виенна осмотрела два конверта. Один — изящный, с инициалами матери, а второй — строгий, чёрный, министерский. Сердце её взволнованно забилось. Странное предчувствие осело внутри неё, клокоча слишком явно. Она развернула письмо матери. Виенна, Сегодня на этот адрес пришло письмо. Я не стала вскрывать и читать, но, зная Дюбуа, содержимое может тебе не понравиться. Напиши мне, что ты решила. Я жду тебя дома.

А.

Виенна отложила листок и взяла второй конверт, сломала сургучную печать и достала письмо, быстро пробежав по тексту глазами. Бумага в её руках слегка дрожала. Когда она резко подняла взгляд, отец уже смотрел на неё с тем мудрым взглядом знатока. — Он добился твоего увольнения? — спросил он спокойно, отложив газету. — Нет. Меня переводят. Грег выгнул бровь, откинувшись на спинку стула, протянул руку, забрав письмо. — «Ваша квалификация и ценный опыт понадобятся нам в этой экспедиции», «контракт на три года»… — прочёл он. — Как трогательно. Я не удивлён. Дюбуа слишком стыдно смотреть тебе в глаза или они понимают, что их грязные тайны, вроде коррупционных схем, будут раскрыты, если ты пожелаешь, и они решили согнать тебя на три года в экваториальную Африку. Даже конкретное место не назвали. — Я и раньше ездила в экспедиции, — сказала Виенна, согнав рукой сову в другое место, плюхаясь на стул и нервно зарываясь пальцами в волосы. — Не факт, что он повлиял на это. Он же не мог так поступить… он… — Она замолчала, понимая, что голос срывается. — Мерлин, что за бред я несу! Она закрыла глаза, издавая побеждённый стон умирающего воина, пытаясь осознать весь масштаб происходящего. Экваториальная Африка. Тысячи километров от Франции, Парижа, её дома и всего, что она знала. Это не было повышением. Это была изящная ссылка под видом похвалы и незаменимости её, как сотрудника. Что она там будет делать? Это не две недели, как было обычно, нет. Это целых три года. Маленькая жизнь. Повлияли ли на это Дюбуа, чтобы убрать её или нет — неважно. Она не поедет. Она уже никуда не поедет. С этими мыслями она перестала отчаянно сжимать волосы, медленно убрала руки и выпрямилась, забрала письмо из рук отца, и оно вдруг вспыхнуло прямо в её ладони, сгорая в пламени. Виенна уже не дрожала — вот, что было странным. Дрожь была до, а сейчас — пустота и окончательность одного очень важного периода её жизни. В воспоминаниях пронеслась она сама семь лет назад с горящими глазами мечтателя, когда её, после окончания академии и дополнительного обучения, взяли в Министерство на должность, ради которой она так много работала. Она была так счастлива! Прыгала, как дитя, по их общей с Жераром спальне. Он радовался вместе с ней, поддерживал её. Они отметили это событие ужином с видом на Эйфелеву башню. «Из тебя выйдет отличный специалист, Виенна. Ты так упорно шла к этому. Я бесконечно рад. Я поддержу тебя на любом пути». Поддержал в стиле сукиного сына, надавив на её начальника. Виенна закусила губу до боли. Письмо сгорало, левитируя над её раскрытой ладонью. Огонь кусал её кожу, слегка опаляя, но она не чувствовала боли, кроме той, что ни на минуту не затихала внутри, несмотря на все её попытки отвлечься. А теперь эта боль стала кровоточить ещё сильнее. — Он просто трус, — сказала она ровным, холодным тоном, не обращая внимания ни на боль, ни на письмо, а её взгляд ушёл куда-то вглубь коридора собственного разума. — Побоялся, что я выведу его «чудесную», «добропорядочную» семью на чистую воду, покажу общественности, что они воруют деньги из бюджета и планируют сместить нынешнего Министра, что его отец ведёт радикальную политику против британского Министерства. Как подло! Я столько сделала, и всё впустую! Письмо сильнее вспыхнуло, подпитываясь её едким разочарованием. Холодная ярость ядом растекалась внутри, но рука отца всё остановила. Грег коснулся плеча дочери. Она даже не заметила, как он переместился со своего стула и встал позади неё. Огонь резко потух, и горстка пепла осыпалась на стол. Она моргнула и посмотрела на свою слегка опалённую ладонь. — Дай сюда, — строго сказал отец. Он взял её руку, начал водить палочкой, шепча заживляющие заклинания. Виенна молчала, наблюдая за его действиями. Руки его, ещё не старческие, но уже не такие, как она помнила, работали бережно, хотя лицо оставалось привычно спокойным. — Значит, ты остаёшься в Лондоне, — сказал он, и это был не вопрос. — Я всегда знал, что моя дочь полна мужества, но сжечь мосты с такой силой, как это сделала ты, не каждому дано. Практикуйся дальше в невербальной магии, у тебя хорошо получается. Закончив, он тепло сжал её руку в своей, затем отпустил и отошёл к столу, оторвал страницу «Ежедневного пророка» и положил перед её носом без единого слова. Виенна смотрела в его глаза, в которых не было ничего, кроме плохо скрываемой заботы, а затем опустила взгляд на газетный лист.

ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА ХОГВАРТС

ВАКАНСИЯ

Хогвартс объявляет о поиске кандидата на должность второго преподавателя Травологии с возможным последующим расширением обязанностей.

ТРЕБОВАНИЯ К КАНДИДАТУ

1. Диплом об образовании по специальности «Травология», «Магическая ботаника» или по смежным дисциплинам. 2. Практический опыт работы с магическими растениями обязателен (включая ядовитые растения всех классов опасности). 3. Знания протоколов безопасности работы с магической флорой. 4. Готовность проживать на территории школы. 5. Опыт преподавательской деятельности приветствуется.

ОБЯЗАННОСТИ

1. Преподавание для учащихся 1-5 курсов. 2. Уход за теплицами и контроль магических растений. 3. Ведение соответствующей документации. 4. Консультирование преподавателя зельеварения по вопросам качества и доступности растительных ингредиентов. 5. Дежурство по школе согласно общему расписанию. Кандидатам нужно обратиться с совой к профессору Альбусу Дамблдору не позднее 15 августа 1991 года.