полярное сияние

Они смотрят друг на друга так долго, что Гобиас выразительно откашливается и напоминает: — Хозяин ждёт, старший заместитель министра. — Да, разумеется, — по-прежнему оторопело отзывается Малфой и шагает к двери, но Гарри заступает ему дорогу. — Нет уж, стой, нам нужно поговорить! Сколько времени прошло? Что случилось с тех пор, как я… после битвы? Кто ещё так состар… то есть, кто, эм… ну, жив? — А ты не знаешь? — Знаю, конечно, просто решил позадавать дурацкие вопросы, — Малфой сводит брови от явной издёвки, и выражение морщинистого лица у него тревожно знакомо-незнакомое: как будто недостаточно надменное и вместе с тем почти отеческое, словно Гарри — не уважающий старших сопляк. — Слушай, я чуть отстал от хода событий, а этот придурок без прямого вопроса ни о чём не рассказывает, да и тогда верить ему можно лишь наполовину, — это, само собой, неправда. Том никогда Гарри не лжёт, разве что неудобные моменты обходит как отпетый мошенник. А временами буквально упивается собственной откровенностью, вдаваясь в такие подробности, о которых Гарри не просил: взять, например, смерть Невилла. И теперь, как бы Гарри ни хотелось, он боится спрашивать о судьбе остальных. Потому он и пытался вчера поговорить с Дамблдором: надеялся спросить об этом у человека непредвзятого и не озлобленного теми событиями. Ведь, если Гарри правильно помнит — пусть смутно и отрывочно — во время их краткого разговора в чистилище директор кое-что знал о происходившем уже после его смерти. Бывший школьный недруг печально качает головой. — Я… прости, Поттер, если Тёмный Лорд не посвятил тебя в детали, я, разумеется, тоже не могу. Это не моё дело. — Драко, прошу, — Малфой окидывает его болезненно-сочувственным взглядом и молча проходит мимо. Гарри отрешённо пялится в остывший очаг камина и с такой силой стискивает кулаки, что ногти вспарывают ладони. Похоже, искать откровенные — меру полезной для Гарри откровенности, само собой, будет определять не он сам — ответы остаётся у единственного человека. — Ладно, теперь, когда у него на ещё один секрет меньше, можешь мне что-нибудь рассказать, Гобиас? — Гобиас мало знает о… тёмных временах, молодой хозяин. Он тогда ещё не родился, — Гарри хихикает раз, другой, и, судя по тому, как смотрит на него домовик, звучит это нехорошо. — Сколько тебе, Гобиас? — Четырнадцатого ноября Гобиасу исполнится тридцать восемь лет, молодой хозяин, — Гарри зажмуривается и делает глубокий, неровный вдох. Он всегда считал эльфа намного старше себя. И в каком-то смысле так оно и есть, но с нюансом. На вид, да и физиологически, домовик взрослее чуть больше, чем в два раза, вот только когда Гарри впал в кому — его не было даже в проекте. Чёрт, Гобиас называет его «молодым хозяином», хотя на деле Гарри почти вдвое его старше! Гарри круто разворачивается на пятках и шагает к лестнице. Гобиас вздрагивает от неожиданности, неуверенно окликает, но следом не идёт. Он, должно быть, понимает: Гарри поступит по-своему, что бы ему ни сказали. Он слышит Драко, но не утруждает себя стуком, врываясь в кабинет посреди предложения: Том всё равно не слушал Малфоя с той секунды, как ощутил решимость Гарри подняться наверх. И его, действительно, встречает чужой взгляд, словно Том уже смотрел на дверь, а не на собеседника. Драко, надо думать, до последнего не понимал, в чём дело, и теперь растерянно замолкает, нервно поглядывая то на господина, то на влетевшего в комнату юнца. — Что такое, Гарри? — для ушей Малфоя голос Волдеморта покорен и мягок, а вот для знающего его как свои пять пальцев Гарри — дразняще лёгок. Ему это нравится. Кто бы, блядь, сомневался. — Ты феерический ублюдок. Бедный Драко выглядит так, будто упал бы как подкошенный — если бы не сидел — от брошенного в лицо Тёмному Лорду оскорбления. — Дорогой, мне из достоверных источников известно, что на момент моего рождения мои родители были женаты, хотя и жили раздельно, — насмешливо уверяет Волдеморт, ловко исключая из разговора третьего лишнего переходом на парселтанг. Гарри идёт на этого вольготно привалившегося к столу самодовольного мерзавца, тоже не обращая внимания на сегодняшнего гостя. Их дурацкая встреча подождёт. — Ты не мог как-то мне намекнуть, что я лёг вздремнуть даже не пару лет назад?! — шипит в ответ Гарри. — Нарушил собственное правило и позволил кому-то меня увидеть, лишь бы обставить эту новость подраматичнее, да? — А ты бы мне поверил? — Ты задолжал мне объяснение. — А что тут объяснять? Мы бессмертны, они — нет, — прищуривается Волдеморт. — Ты не особо понимаешь, как работают хоркруксы, да, дорогой? — Я их уничтожал, а не изучал, — парирует Гарри, с наслаждением нащупывая нить былой злости за этой делано-расслабленной улыбкой. — Тогда и сейчас тебе незачем их изучать, — коротко и ясно сообщает ему Тёмный Лорд. — Едва ли хоркруксы стали бы эффективным способом достижения бессмертия, если бы магия их создания не берегла сосуд, верно? Он хватает Гарри за руку прежде, чем тот понимает, что происходит, и тянет её к себе, разглядывая бледные слова на тыльной стороне ладони. — К сожалению, ранить тебя можно, что доказывают многочисленные — оставленные не только мной — шрамы, — мрачно бормочет Волдеморт, ведя кончиками пальцев по буквам, и Гарри унимает дрожь. — Но убить тебя в силах лишь Адский огонь, яд василиска и я. И больше я ничего подобного не допущу, любовь моя. Гарри едва сдерживает злые, горькие слёзы. — Полагаю, другие не выглядели бы так безутешно, — лениво тянет Тёмный Лорд, подаваясь ближе, — узнав, что они, по сути, непобедимы. Гарри тоже подаётся к нему, взглядом давая понять, что ещё не усмирён. — Другие не живут с засевшей в их душе частицей дьявола, из-за которой это всё и происходит. — Дьявол? — смеётся Волдеморт. — Я так возвысился в твоих глазах? Ты мне льстишь, мой маленький похищенный ангел, — свободной рукой он хватает Гарри за подбородок, тот вздрагивает, но не вырывается, зная, что бесполезно. — Ах да, ты не похищенный, ты — как и я, падший. Не забывай, дорогой, той ночью тебе дали выбор, которого прочие не получают. Выбор между смертью и мной, — пальцы на лице сжимаются крепче. — Ты выбрал меня, Гарри. Он пытается помотать головой, но Волдеморт ему не позволяет. — Ничего я не выбирал, псих! Ты совсем спятил, раз в это веришь. Глаза Тёмного Лорда багровеют, а шёпот щекочет губы. — Я то, во что ты меня превратил, любовь моя. Гарри не знает, сколько они смотрят друг на друга, пока его не отвлекает шорох сбоку. Он моргает, и Волдеморт, наконец, отпускает его, позволяя повернуть голову. Малфой перебирает лежащие на коленях свитки и вглядывается в них так пристально, словно ему ни в коем случае нельзя отводить от них глаз. Гарри отскакивает от Лорда Волдеморта на несколько шагов, незнамо от чего заливаясь краской. — Так о чём вы, лорд Малфой? — произносит Волдеморт на английском, как будто их и не прерывали. Драко неловко прочищает горло. — Эм, да, мой Лорд. Я о том, что, гхм, министр передала планы предстоящих… торжеств мне, поскольку вы были слишком, эм, заняты и не смогли их пока утвердить. — Кажется, в этом году мы идём вплотную к графику, — замечает Волдеморт, и Малфой вкладывает свитки в протянутую руку. — Передайте мои извинения за долгое отсутствие. Как вы и сказали: я был ужасно занят в последнее время, — добавляет Тёмный Лорд со слабой улыбкой, разворачивая пергаменты на столе. Он не садится, чтобы их прочесть, а просматривает прямо так. — Что за торжества? — спрашивает Гарри и снова подаётся к столу, пытаясь читать вверх ногами. Том лениво машет Малфою, веля ответить, пока он занят бумагами. Драко водит между ними глазами, прежде чем тихо произнести: — В честь, эм… в честь пятидесятилетия окончания войны. Гарри на секунду немеет, переваривая услышанное. — Пятидесятилетия? — переспрашивает он. Мимо него прошли пять десятков лет… жизни? И ему уже никогда их не вернуть. Руки снова сжимаются в кулаки. — Хотя ты винишь в драматичности меня, — тянет Том, не поднимая глаз, — это больше по твоей части, душа моя: твоё чувство времени — просто песня. Триумфальное возвращение Мальчика-Который-Выжил к золотому полувековому юбилею. Люди подумают, что мы всё подстроили, дорогой. Гарри грозно сводит брови, а Малфой неловко ёрзает в кресле: Том произнёс это на английском, позволив ему услышать насмешливо-ласковые прозвища. Вот же придурок. — Я-то ничего такого не планировал. А ты? Тёмный Лорд медленно поднимает наливающиеся алым глаза и с неприятно пустым лицом роняет на парселтанге: — Думаешь, будь это в моих силах, я ждал бы полвека, чтобы тебя разбудить? Гарри отчего-то виновато тупит взгляд, а потом до него доходит. — Ты сказал, люди подумают… ты больше не собираешься меня прятать? Волдеморт едва заметно хмурится и снова смотрит в свитки. — Я… взвешиваю издержки и выгоды того, чтобы вывести тебя в свет. Если ты будешь не против. От мысли, что ему позволят выйти отсюда, увидеть других волшебников, Гарри готов с благодарностями броситься Тому на шею — услышь он это чуть больше недели назад, и его бы ничто не остановило — к счастью, разделяющий их стол помогает сдержать этот явно нездоровый, мимолётный порыв. У Волдеморта поддёргивается уголок губ, а лицо неуловимо — для всех, кроме Гарри — смягчается. — Надеюсь, новости о чудесном воскрешении Гарри и о том, что он пребывает в добром здравии, не пойдут в народ, пока я не сочту нужным об этом объявить, — продолжает Тёмный Лорд, не меняя тона и по-прежнему не отрывая глаз от пергаментов. Он берёт перо и что-то вычёркивает, а что-то дописывает изумрудно-зелёными чернилами. — Конечно, мой Лорд, — уверяет Малфой. — Это большая честь, что я первым узнал об этом, эм… радостном событии. — Вы публичная персона, лорд Малфой. Пора бы уже отучиться мямлить и разбавлять свою речь неуместным мычанием. У вашего отца была та же дурная привычка. Это изрядно раздражает. — Д-да, мой Лорд, я исправлюсь. Гарри с трудом не заводит глаза, наблюдая за этими двумя. — Он бы не мямлил, дай ты ему время прийти в себя, придурок, — говорит он на парселтанге. — И вообще, разве ты не этого добивался? — а потом сводит брови. — Меня ты так не отчитываешь, если я мычу и не знаю, что сказать. — В твоём исполнении это всегда мило, — хорошо, что Том отвечает на парселтанге: несчастного старика удар бы хватил, услышь он это слово из уст Тёмного Лорда. Даже Гарри так теряется, что не находит едкого ответа. Через несколько минут Волдеморт сворачивает пергаменты и возвращает их Малфою, который, похоже, и рад возможности отсюда сбежать. Гарри остаётся. Он ждёт, когда за Малфоем закроется дверь и утихнут спешно удаляющиеся шаги, прежде чем подозрительно заметить: — Кажется, этот вопрос можно было решить совиной почтой, а не вызывая на ковёр человека из Министерства, — Том улыбается ему через стол, и Гарри возмущённо фыркает. — Так я был прав. Ты — драматичный сукин сын. — А ты так и норовишь осыпать меня добрыми словами при гостях, дорогой. Мне казалось, ты несколько устал от моей компании, но, судя по всему, и посетителям ты не рад. — Только не говори, будто у меня есть право голоса в этом вопросе, — раздражённо огрызается Гарри, недовольный, что повёлся на провокацию. Он разворачивается и тоже приваливается к столу. Пятьдесят лет. До сих пор не верится. Теперь жизненно необходимо задать вопрос, который он страшился озвучить с тех пор, как узнал о судьбе Невилла. — Мои друзья… — начинает Гарри и замолкает. Волдеморт смотрит ему в затылок и тоже молчит. Ждёт, когда Гарри назовёт всех поимённо? С кого же начать? Том обходит стол и встаёт рядом — как всегда слишком близко — и Гарри вцепляется в край. — Есть мемориал, — говорит Том так же негромко. — В Хогвартсе. Там высечены имена всех погибших в обеих войнах. Гарри поворачивает к нему голову. — Я хочу на него посмотреть. — Учебный год ещё не закончился, — замечает Том. — А мне плевать. Устрой так, чтобы меня не увидели, но я туда пойду. Ты меня отведёшь, иначе и упоминать бы об этом не стал. — И откуда такая требовательность, дорогой? — хмыкает Том. — Тебе идёт. Гарри не позволяет себя смутить и даже не вздрагивает, когда Волдеморт ведёт кончиками пальцев по его виску, словно заправляет выбившуюся прядь (которая, на самом деле, никуда не выбивалась). Заворожённый его покорностью, Том сглатывает и отвечает с потемневшими от возбуждения глазами: — Я велю директрисе завтра утром на несколько часов освободить территорию от учеников. — Спасибо, — мягко благодарит Гарри, не отпуская его взгляда. На секунду зрачки Тома расширяются, а у Гарри перехватывает дыхание. Оба знают, что за эту уступку Том собирался выдвинуть своё требование, но мигом передумывает. И всё, что для этого нужно было: позволить коснуться, не отмахиваясь и не сбегая. Том отступает и возвращается к письмам по ту сторону стола, а Гарри крепче сжимает пальцы на краю, пытаясь побороть странное головокружение. Тишину кабинета нарушает лишь скрип пера по пергаменту, пока он приходит в себя: нельзя вот так захлёбываться благодарностью от тех крупиц свободы, что в последние несколько дней так щедро перед ним рассыпают. Ничего не изменилось: он — пленник, глупый мальчишка, похищенный одержимым нечестивцем. Неважно, что это чудовище умеет быть обходительным, а временами и вовсе милым. Это не меняет ни сути Тома Риддла, ни того, кем они друг другу приходятся (где-то на заднем плане снова хохочет Судьба. «Тёмный Лорд и Мальчик-Который-Выжил» — её любимая завязка и соль никому не понятной шутки). Гарри свыкнется с редкими, нерешительными прикосновениями кончиков пальцев к запястью или волосам, если это поможет ему получать желаемое. Он даже расщедрится на очередное «спасибо», чтобы отбить у этого дьявола охоту торговаться. Гарри умеет быть вежливым. Вопреки распространённому мнению, он отлично это умеет. Тот, кем он когда-то был, наотрез отказался бы играть в «семью» с разрушившим его жизнь — и жизни многих других — беспощадным ублюдком ради иллюзорной свободы и возможности временами выходить за прутья золотой клетки. Вот только тот волшебник уже жил по своим принципам и умер из-за них же. Гарри не уверен, что сможет снова стать тем человеком, даже если попытается. Бремя клятого спасителя магического мира никогда не давало ему свободно вдохнуть, да и после его пробуждения многое изменилось… Время внесло свои коррективы, и Гарри не мог позволить себе не подстроиться. Подстраиваться он тоже всегда отлично умел, и если для этого надо поменьше упрямиться и сопротивляться, а побольше походить на того мальчика, что, проснувшись, нашёл отдушину в поэзии и в туманных рассветах… Что ж, звучит вполне приемлемо. — Как думаешь, почему у Джилли так рано расцветают голубые астры? — спрашивает вдруг Гарри. Складывающий законченное письмо Том вскидывает насторожённый взгляд, за которым, как знает Гарри, скрывается недоумение. — Что? — Астры — цветы позднего лета, а не ранней весны, — объясняет Гарри. — Хм, я об этом не знал. Полагаю, здесь имеет место какая-то магия, — сухо тянет Том. Гарри закатывает глаза от развёрнутости ответа. — Поверить не могу, что тебе не любопытно, чем засажен твой сад. Волдеморт задумчиво разглядывает его. — Не знал, что тебя интересует Гербология. Гарри жмёт плечами и отметает чувство вины: выбранная им тема напоминает о Невилле. — Не особо. Гербология — прикладной предмет. По крайней мере, так нас учила Спраут. Это о растениях, которыми можно травить и исцелять, использовать для зелий и припарок и тому подобное. А я знаю всё о цветах, что магглы ставят в вазы, высаживают в вазоны или на клумбы. Иначе говоря, о растениях красивых, но бесполезных. Том снова внимает его пустой болтовне так, словно ничего интересней не слышал. — Меня поражает, как ты порой отпускаешь самые странные и будто бы незначительные замечания, единственная цель которых — в очередной раз себя унизить. Гарри сводит брови, готовый возразить, что не всякая сказанная им глупость — метафора, которую непременно нужно разобрать по косточкам. А потом понимает, что сам продлевает это с каждым словом Волдеморта, правда, по иным причинам. — Подумать только, я ведь верил россказням о твоей невыносимой наглости, — продолжает тем временем Том, и Гарри почти видит кавычки над последней парой слов, что звучат в его голове голосом Снейпа. Лицо кривит болезненная улыбка. Это тот человек, о судьбе которого Гарри и так всё известно. Он помнит, как захлёбывался виной в ночь, когда узнал, что стояло за поступками профессора. Да, мотивы Снейпа не оправдывали, но проясняли то, о чём Гарри не задумывался. Тогда он в очередной раз получил подтверждение того, насколько люди — странные и сложные создания, но впервые осознал, что даже самые ужасные из них умеют искренне, самоотверженно любить. Не то чтобы это осознание вывернуло наизнанку события той ночи. Снейп был здесь ни при чём, как и Том. Каждое неверное решение, как всегда, оставалось решением Гарри, на которое не могли повлиять ни почившие Мастера зелий, ни свихнувшиеся от любви, властные Тёмные Лорды. (Разве не заявлял он меньше часа назад, что ничего не выбирал? Кого он пытается обмануть, если и сам себе не верит?) Быть может, если почаще это повторять — слова станут правдой.