Камушки

Когда Осаму был маленьким, они с Мори-саном приходили на городской пляж. Обычно это были выходные. Мори-сан водил Осаму гулять после обеда, но только при двух обязательных условиях: если была хорошая погода, потому что, как говорил Мори-сан коллегам, «на Дадзай-куна подуешь, и он с пневмонией сляжет», и если на неделе, когда Огай приводил Осаму к себе на работу и оставлял сидеть в ординаторской, Осаму не сбегал прятаться по палатам и не мешался под ногами. За последнее в ларьке на набережной Мори-сан покупал Дадзаю конус сладких пупырчатых вафель, политых вязким, тающим на солнце молочным шоколадом. На пляже Дадзай набивал себе карманы камушками. В джинсовые шортики летели продолговатые, круглые, иногда мелкие и гладкие стёклышки, если Мори-сан проглядывал и не успевал нравоучительно сказать Осаму оставить их на пляже, странные, обычные, шершавые, гладкие — в общем, всевозможных форм и типов камушки, и каждые выходные, видя, как проявляется генетическая тяга к собирательству у подопечного мальчишки, Огай обреченно спрашивал его, зачем им дома столько кусочков пляжа. Дадзай сидел на корточках у широкой лужи, расположившейся чуть дальше, чем линия влажного песка, ласкаемого тихими волнами, — к самой воде ему подходить Мори не разрешал, потому что нечего в грязной воде плескаться в этих же джинсовых шортиках, но ветер не вода, от него не оградишь, и до Осаму всё же долетал бриз с моря, и кудряшки у лба колыхались, лезли в глаза, мешая выглядывать необычные камни. Вляпавшись пальцами ног, закованных в сандалики, в стоячую, уже немного затхлую из-за солнцепёка воду в луже, образовавшейся ночью во время прилива, Дадзай поднимал голову и молча, утверждающе поднимал очередной мокрый камушек, декларируя его право на размещение в карманах его шорт. — Мори-сан, смотрите: он розовый. И на нём белые пятнышки, — говорил Осаму, выпрямляясь, и камушек дрожал на середине его ладошки. Полдень; солнце било ему в глаза — перед выходом он закатил истерику и отказался надевать панаму, отчего макушку пекло, и глаза приходилось щурить, чтоб посмотреть вверх, на расслабленного и рассеянного опекуна. Его рука тут же падала в карман, роняя найденное сокровище. Ногти скребли по другим таким же, и Дадзай так-то знал, что объяснять не надо. То, что Мори разрешит ему унести ещё килограмм камней домой, было непреложным фактом, как и многие другие. 1) Осаму семь лет. По поверхности лужи шла рябь от ветра с моря. Осаму клал голову на коленки — после заболит челюсть от давления — и жмурился. На водной глади рассыпались осколки солнца, белые блики, жалящие глаза. Но сдаваться Осаму намерен не был — в самой луже, прямо посередине, лежал фиолетовый камушек. Может, так только казалось от искажений и колыханий воды, но Дадзай, конечно же, без раздумий лез проверять. Он оборачивался, и видел, что Мори-сан стоит, подставив лицо ветру, и глаза у него, вроде, прикрыты. Пока он не замечал и не ворчал, Осаму запускал руку в эту резко пахнущую солёным, неприятно тёплую воду — к бактериям и песку. 2) В органах опеки нужно говорить, что Мори-сан хороший и работает врачом (не в подпольной клинике). Песок колыхался вокруг пальцев, как вспуганная стайка мальков, песчинки бросались врассыпную, но очень медленно и неспешно. Пальцы обхватили камушек. Он был скользким — наверное, от того, что лежал в этой воде так долго. И он был должен совершить побег отсюда, так же, как убегала водная мошка, выползая на крошечный берег, и так же, как шустро побежал маленький, почти прозрачный крабик на другой берег лужи под удивлённым взглядом Осаму. 3) Мори-сан умеет готовить вкусного краба в масле. Самый главный непреложный факт Осаму знал, разглядывая камушек, оказавшийся на свету самой обычной серой галькой, знал назубок: Мори-сан стоит за его спиной и сейчас достанет из ниоткуда ненавистную, но под набравшим силу солнцем вполне терпимую панамку. Когда Осаму был маленьким, они с Мори-саном приходили на городской пляж. Но чем старше становился Осаму, тем меньше камушков становилось в его карманах; иногда ему казалось, что притащить даже один по-детски и стыдно. Они с Мори-саном так и приходили на пляж, но теперь почти всегда по деловым вопросам: Огай брал его «учиться» в Порт, и там было много луж с затхлой водой, как в своё время на пляже, только тут их было много и воняло ощутимо. Что-то ещё, связанное с мафиозными делами, там тоже, наверное, было, но Осаму скучал, слушал вполуха и по сторонам не смотрел, только в пол. Однажды привычка тащить камушки в кармашки исчезла навсегда. Так исчезает отвращение к сыру или привычка ждать пяти часов вечера, чтобы посмотреть мультики. И вспомнил о ней Дадзай много лет позже, в двадцать два года, набивая карманы пальто и брюк булыжниками, перед тем как оттолкнуться с дощатого моста и шагнуть вниз, в ледяную воду глубокой речки на окраине Йокогамы.

***

Выцветший под солнцем асфальт был серым и старым; из-под стопы расползлась пустая, чёрная трещинка. Дадзай покачнулся: не то ветер подул внезапно, не то трещина под ногами. Он был оглушён светлым зернистым асфальтом, светлым, пасмурным небом, светлой побелкой на стенах здания позади спины, и Осаму приходилось щурить веки в мелкие щёлочки, такие же узкие, как и трещина под его больничным тапком. По бокам от тела бестолково, как выгоревший плющ по забору у парковки, повисли руки: за это было неловко, и хотелось их куда-нибудь деть. Такое ощущение возникало из-за Мори-сана, который торопился карусельно вокруг Дадзая — хотелось тоже засуетиться, по инерции. В конце концов, ладони беспечно упали в кармашки чёрного, дорого пальто, ворот которого пах каким-то новым одеколоном. Пальто было кстати: снаружи дул пробирающий, ноябрьский ветер, и выстоять эту холодную щекотку Осаму не смог бы в одной только тонкой пижаме. В чужих кармашках камушков не оказалось, но нашлась пачка сигарет и зажигалка, быстро занявших естественное положение в руках заядлого курильщика. Колёсико с острыми насечками пару раз царапнуло подушечку пальца; ветер был сильный, и огонек то и дело затухал. Из-под пальто торчали смешно обдуваемые ветром ноги, отчего пижамные штаны топорщились, как шаровары. — Я быстро, — с сигаретой в зубах заверил Дадзай Огая, повернувшегося, чтоб в очередной раз поторопить. Он смерил его недовольным взглядом, но журить не стал. Он умел выглядеть осуждающе и просто смотреть на Осаму так, чтоб тот знал, что его поведение порицается — вот и сейчас Мори-сан облокотился спиной на дверь неприметного, «городского» седана, засунул руки в карманы брюк, сдвинув голову вниз, и смотрел на Осаму в упор из-под нависающих век, словно с секунды на секунду готов схватить его за локоть и затолкать в машину. — Одежду твою не нашли, — недовольным тоном прокомментировал Огай первую затяжку. Не столько упрекающим, сколько досадливым; всё его влияние и криминальный авторитет разбились о простой факт: одежды нет, и всё тут. Дадзай лишь пожал плечами и свел брови. Он и не ожидал, что найдут. Оглянувшись назад, Осаму тяжело опустился на парковочный столбик, каменный и широкий, с плоской верхушкой. Тем не менее, сидеть было неудобно; пришлось вытянуть длинные ноги порознь, чтоб были дополнительные точки опоры. Теперь Осаму, вымахавший выше Мори-сана, с нелепо разъехавшимися ногами, снова смотрел на него снизу-вверх и снова щурился при взгляде на него из-за бледного неба позади головы Огая — а веки, нижние и верхние, касались ресницами друг друга. — Меня же сначала экстренная неотложка подобрала, — вторая затяжка. Дадзай испытывающе смотрел глаза в глаза. Ракурс что-то отдалённо напоминал, но теперь поменялось много переменных. Теперь Дадзай был совершеннолетним, и Огай не мог его усовестить за курение. Теперь Мори-сану было сорок, и отметины старения начинали проявляться на его уставшем лице; этих нависающих век раньше не было. Или Осаму их просто не замечал в детстве. — Там одежду забрали, стирать и сушить. А сюда привезли в казённом, не успев отдать моё, оно в той, первой больнице должно было остаться. Мори-сан не ответил. Может, не хотел ругать коллег. На Дадзая больше не смотрел, смотрел на верхние этажи больницы — нарочито отстраненный жест. Осаму пожал плечами и продолжил курить. Прятаться с сигареткой за углом он не намеревался, не маленький уже. — Телефон, ключи, кошелёк? — вдруг спросил Огай после небольшой и неловкой паузы, которая случается в диалоге, когда люди раздумывают, как им получше бы начать свою мысль. — Всё утопил? — Не-а, — усмехнулся Осаму. Ухмылка быстро сменилась подавленным подкашливанием: он подавился дымом. Голос после этого чуточку хрипел. — Дома оставил. С ключами, знаете ли, ко дну не пойдешь. Пришлось освободить место для булыжников, так быстрее. — Я пока ехал, «Докомо» видел здесь рядом, — наконец перешёл к делу Огай. Он сложил руки перед собой. Зяб, наверное, без своего пальто. — Подумал, что ты свой телефон утопить мог, хотел предложить тебе зайти, купить новый. А то дозвониться до тебя можно будет только по стационарному. — Во-первых, как вариант, можете прекратить попытки до меня дозвониться, — по-деловому предложил Осаму. — Во-вторых, у меня не настолько плохая зарплата, чтоб я не мог позволить себе телефон. И в-третьих, меня не так сильно накачали таблетками, чтоб я не понимал, для чего вам мой активный номер телефона. — Осаму-кун. Ну, я же общаюсь с Фукудзавой. Это очевидно. Мне известна твоя зарплата. Это закономерно, — смирившимся, нравоучительным тоном ответил Мори, с добрым снисхождением глядя ему в глаза, как будто произносит вслух печальный, но очевидный факт. Остальные аргументы он тактично проигнорировал. — Не так я тебя переговоры проводить учил. Докуривай, пожалуйста, быстрее, до города ещё доехать надо. Тебя же до общежития подбросить? Осаму не стал возражать. Иногда легче сделать вид, что согласился. Он согласно кивнул и поднялся со своего каменного насеста. Окурок Дадзай законопослушно утилизировал в мусорку у корпуса. По привычке, подсмотренной у Мори-сана когда-то, Осаму снова достал пачку и зажигалку, чтобы аккуратно вложить зажигалку в коробочку, в рядочек к сигаретам, но из плохо слушающихся пальцев зажигалка ать и! — прямо на устланную гравием дорожку в сад. Пришлось наклониться и подобрать окунувшуюся в пыль зажигалку. Она скользнула в карман, за ней ладонь — и показалось, что пальцы нащупали малюсенький камешек гравия, и даже ногти по чему-то царапнули — но только показалось. На самом деле, ногти царапнули по пачке сигарет. Но садясь на переднее сидение, рядом с раздражённым водителем, Осаму подумал, что всё-таки неплохо, что некоторые вещи непреложны — не только камушки в карманах, но и Мори-сан, готовый вызволить его из муниципальной психушки, если он туда сдуру умудрится загреметь.