[артист и] сцена

Плечо Ильи остро торчит из-под одеяла. Он обычно кутается по самую макушку, так, что из кокона выглядывают только пара кудряшек или вздернутый нос. Но сегодня душно, ночь июльская и загородно-стрекочущая. Даня пытается прислушаться к звукам, чтобы перестать перебирать мысли: к какой не прикоснись — липнет к мозгу, размазывается по каждой извилине так, что не вычистишь.  Голое плечо через окно робко целует луна, через пару часов это будет делать рассвет. Где-то между ними вклинивается Даня. Невесомо, чтобы не разбудить, но кожа под его губами покрывается мурашками.  Откатывается к своей стороне кровати, спускает босые ноги на деревянный пол. В арендованным ими на выходные подмосковном А-фрейме комфортно, но вылизано уж больно — паркет в комнатах, глянцевый керамогранит в санузле, белоснежные вафельные полотенчики на сияющей чистотой кухне, сантехника блестит хромом. «Окунитесь в уют деревенской жизни!», ну да. Прошлепывает к крутой лестнице, наощупь спускается вниз. У него на дне дорожной сумки припрятан айкос — позволяет себе только вдали от дома, и тем более от Ильи. Тот ведь лопнет, наверное, от смеха, если пронюхает.  Была ведь надежда на эти выходные. Не на "деревенский уют", конечно, от него тут в самом деле только стрекот в траве да небо высокое, но просто на смену обстановки и время вместе. На вино Илью не развести, начинается нытье про «голова потом болит» и «ебал я элегантность твою, могу пива в винный бокал налить, чтобы твое чувство прекрасного не оскорблять», но сошлись на том, что устроят дурацкое соревнование на изготовление самого неомерзительного коктейля. Илья каких-то ширпотребных и, по его же собственной характеристике, "сиськопердельных" комедий накачал, чтобы Даня «изучил настоящую классику, а не че там тебя в твоем ВГИКе казанском заставляли смотреть». Презервативов накупил столько, что хватит раздать целому классу американских школьников на уроке sex-ed. Зачем? У Ильи столько на съемках гэнгбэнгов за смену не истрахивали. Хорошие, в общем, намечались выходные. Ленивые и непродуктивные, а главное вместе — какими идеальные выходные и должны быть. А потом Дане написал агент. Он загорелся взглядом — утвердили на роль в моноспектакле. В первом моноспектакле в его жизни. Три часа наедине со сценой, только он и она, и короткий глоток воздуха в виде антракта. Сам себе труппа, сам себе реквизит.  Илья на новость улыбается как-то кривовато, будто бы вымученно, хлопает по плечу, как хлопают даже не друзей, а приятелей. Выдает сухое «молодец» и «я рад», а потом затыкает себе рот платмасской извечного пода. Набивает себя этим своим невыносимым ароматным дымом, потом им же набивает салон машины, даже не удосужившись выдохнуть в приоткрытое окно. Переводит разговор — «Смотри, там коровы с твоей стороны, прикол! Блин, проехали уже, ты не успел».  Все выходные планы расползлись по швам. Потому что сообщение, потому что новость такая грандиозная, что разом придавила к земле — надо же уровень ответственности осознать, надо перепроверить свой календарь, надо срочно пройтись по тексту, что давали на пробы. Надо погружаться уже сейчас, чтобы к первой репетиции быть идеальным! — Ну ты щас можешь не про это думать? Мы, бля, сначала по рельсам, потом по гравийке два часа тряслись, чтобы ты щас носом в текст уткнулся? Дань. — Илюш, секунду, ладно? Я только… — Да понял я. Дела ж поважнее есть, молчу. Фильм они не досмотрели. Илья для отвода глаз выпил на отвали намешанный Даней бейлис с трипл-секом и ушел "спать" в девять вечера. Даня вываливается из дверей в тающую ночь. Присаживается на крыльцо, стыдливо сжимая в ладони айкос, ненадолго отвлекается, чтобы повозиться со стиком. Потом отодвинутая мысль опять догоняет и приклеивается, втягивается вместе с противным дымом. Постоянно себе врет, что это отвлекает и помогает расслабиться, хотя все эти прятки напрягают только сильнее.  По-хорошему, он должен был всерьез оскорбиться. Ежедневно выгрызать себе статус, право зваться театралом, место среди тех, кто раньше казался недостижимым светилом, а теперь обращается к нему как "коллега", чтобы твой же партнер не мог тебя нормально поздравить с подобным успехом. Даня раньше считал это завистью — Илье для достижения таких же результатов не достает серьезности и стремления, его мечта — не мечта достичь, а мечта вырваться и отмыться. Зависть — первоочередная мысль и очевидная разгадка. Даня не видел и не хотел видеть ничего иного. А потом у него, сразу после окончания московского сезона, случились первые гастроли. Пропахшие дошираком купе, узкие кресла в экономе Аэрофлота — золотые горы не идут в комплекте с "заслуженностью", — провинциальные и не очень театры со скрипучими половицами на сценах. И Даня влюблялся в каждую с тем же успехом, с каким влюблял их в себя. Начиная с пламенем в груди, по искорке отдавал себя с каждым «спасибо» в ответ на бордовые розы — почему ему дарят только их? — с каждой улыбкой на поклоне, с каждым совместным селфи у черного хода.  Истинная любовь не может тебя выпивать — выхлебывать — до конца, а со сценой у них все взаимно, всерьез и надолго. Илья даже как-то шутил, что ревнует, да только уже неясно, шутка ли это была вообще.  Истинная любовь не может тебя выпивать до конца, и Даня верил в это свято, вживляя в себя чужие жизни. Слой за слоем, роль за ролью — всегда казалось, что так его личность обрастает новыми гранями, что однажды она вырастет настолько, что разломает рамки самой себя. Что он сможет создать что-то большее, чем он сам, что это и будет то самое пресловутое величие и вхождение в историю. Вырасти над собой, чтобы свысока посмотреть на землю и найти, наконец, где запрятался тот самый смысл. Так думалось. Было в этом что-то и наивное, и, одновременно, больное. Люди продолжают умирать под обстрелами, пока он растрачивает себя на сцене. Под завалами. Под гнетом раковых опухолей. Его искусство не спасает, не лечит, не меняет ничью картину мира. Он дарит эмоцию — яркую, но недолгую, а потом сдержанно улыбается в постах новостных телеграмм каналов, где в комментариях главным предметом для обсуждений всегда является его личная жизнь.  Раздробить себя, наизнанку вывернуть, до кости обглодать и отдать публике — вот он я, в этот момент весь ваш, ни на йоту себе не принадлежащий. Берите, если хотите, только после поклона не забудьте вернуть, что осталось. После гастролей скосило болезнью. Температура под сорок и голова раскалывается, других симптомов ноль. В груди не щемит больше, не тянет. Пусто и пыльно, и алые портьеры молью изъедены, и половицы в занозах, и в зале ни души. И тогда Илья пристраивал туда свою голову. Вслушивался в тихое сердечное тиканье, что-то там анализировал. Иногда часами молчал, иногда, по своему обыкновению, заткнуться не мог, но все о чем-то отвлеченном — о коллегах, о ценах на пиво, о мороси и слякоти, о том, как заебали мировые лидеры и их брачные игрища. И Даня понимал, что дело вообще не в зависти. Он видел, как было после осеннего сезона. Как было после гастролей. Как колошматит истериками перед каждой премьерой и как катит перекати-поле по выжженной пустоши после. Он знает, что будет после цикла этих трехчасовых моноспектаклей, в каждом из которых Даня, кое-как себя белыми нитками пошивший, влезет в чужую шкуру и будет в ней безупречен. Как, сняв её, развалится на куски. — Айкос? Сколько дедовских граней в тебе ещё запрятано? Мне иногда кажется, что ты мне поддельный паспорт показывал.  Мысли были громче чужих шагов, и теперь Даня вздрагивает, оборачиваясь на голос. У Ильи плед на плечах, он зябко ёжится, потянув носом предрассветный воздух. Щурится на выкатившийся из-за горизонта яблочный ломтик солнца. Зарывается тонкими пальцами в Данины волосы. Он ловит их и подносит к своим виноватым губам. Истинная любовь не выпивает тебя до конца, он теперь знает точно. А значит, цикл можно перезапускать.