[от/по]ражение

Появление его предсказать невозможно. Антон пытался: перебирал пазлы мыслей, чтобы понять, за какой он цепляется, вдруг выплывая из небытия и материализуясь за спиной, но так и не вычислил. Что тебя встретит — снисходительная ли улыбка, оскорбление ли, пощечина ли — тоже никогда не знаешь. Одиночество прерывается всегда спонтанно. А может быть, он никогда не один? — Это какой за вечер? — Дипломатор с наигранным любопытством вертит в руках отнятый бокал виски. — Третий. Почему-то никогда не получается соврать. Да и есть ли смысл врать тому, кто соткан из твоей же плоти, а значит — твоих же мыслей? Дипломатор знает все, что известно Антону. Антону же неизвестно ничего из того, что творится в его — своей — голове. — Третий… — тянет задумчиво, вальяжно цедит медовую жидкость, и, неприязненно цокнув, презрительно кривится. Остатки выплескиваются Антону в лицо. — Жалкое зрелище.  Антон согласен. Некрепкой рукой стирает с лица следы своего позора , утирается рукавом водолазки, на что Дипломатор кривится только сильнее. Антон, глядя на себя, на то, как с горьким опьянением некрасиво размазывается извечная педантичность и чопорность, скривился бы тоже. — Посмотри на себя в зеркало. Тебе самому не мерзко?  Мерзко. В особенности, видеть себя со стороны — такого, каким он должен был быть. Понтиепилатовский плащ на Дипломаторе — символ распятия самого себя, навечным образом въевшиеся в запястья следы от наручников — его аналог стигмат. Он отдавал себя народу, как сейчас отдает бутылке. Каждый, кто доходит до глушения по ночам в одиночестве, на дне её пытается найти утешение, и каждый в итоге натыкается только на свое оскотинившееся отражение. Как долго распадается личность, если от нее уже отщеплены куски, и куски эти — больше, важнее, целостнее, чем то, что от тебя осталось? Дипломатор подводит его к зеркалу. Не пьяного, потому что давненько уже не берет, но в глазах в равно двоится. Он сам, разбитый и поплывший, и порождение разума, вдруг обретшее материальное воплощение и железную хватку на его шее.  — На что ты без него стал похож? — Дипломатор вползает паучьими пальцами в волосы на затылке и тянет на себя, заставляя Антона приподнять голову, — Довел мальчика до самоубийства, и теперь жаждешь за ним последовать, только кишка тонка?  Ухмыляется белозубо и остро, и Антон чувствует его несуществующее дыхание у уха и то, как крепко впиваются пальцы в волосы. Если собраться, то можно вспомнить, что он здесь один, что не существует ни дыхания, ни хватки в волосах, ни голоса — своего собственного, но слышимого со стороны.  Но он никогда не один. — «Нет больше той любви, чем если кто положит свою душу за други своя», — воркует библейскими цитатами, но глумление ощущается кожей, — Ну как, положил? Всего себя положил? Ты ничего без него из себя не представляешь. Антон вдруг находит смелость ответить, плюнуть наугад. — Тебя бы без него вообще не существовало. И кажется, попасть. Сначала больно в затылке, затем во лбу. Зеркальный перезвон звучит почти красиво, брызнувшие осколки сыплются под ноги, но мелкое крошево застревает в коже. Дипломатор ещё раз вбивает его лицом в раздробившееся на тысячи отражение, заставляет посмотреть на себя в уцелевшем кусочке зеркала, но удается с трудом — кровь из рассеченного лба заливает глаза. Это тоже похоже на маску. Грязную, неровную и потекшую, она начинается выше бровей и бордово стекает до самого подбородка, капает на хрустящие под ступнями осколки — и там тоже его отражение. Их отражение. — И поэтому его уже нет, а я все ещё здесь? Поэтому ты видишь меня? Третий удар застает врасплох, заставляет взвыть беспомощно — алкоголь притупляет боль, но впившиеся осколки с каждым разом вбиваются глубже, кажется, ещё немного, и расколют череп. Хоть бы, хоть бы. — Потому что тебе нужен только я. Хватка на затылке исчезает, и Антон тряпичной куклой оседает на пол. Пытается протереть глаза, растирая кровь по всему лицу. В комнате никого.