Я ваших рук рукой коснулся грубой

С чего все началось? Да Яков уже и сам не помнит. Просто один раз Даниил Алексеевич – в минуты особой минуты особой смелости Яков называет его просто Даниил, внутри своей головы, конечно, но это была не такая минута, так вот, Даниил Алексеевич подошёл к нему после смены, посмотрел на него как-то по-особенному и спросил: — Тяжко, да? Тяжело было раньше. Когда вокруг хрипели, ругались и плакали больные, а Яков боялся, что и этим звукам однажды придет конец — все накроет страшная, оглушающая тишина. Или что Даниил Алексеевич не явится на осмотр больных, а вечером к нему подойдёт какая-нибудь неприметная женщина или мужчина и спросит: — Вы не знаете, когда похороны? И Яков, уже прекрасно понимающий, о чем речь, все равно спросит: “Чьи?” И узнает, что Даниил Алексеевич истек кровью в подворотне от метко брошенного ножа, или захлебнулся чумными спорами, или сгорел в том доме в Сырых Застройках, где его заперли недовольные карантином мужики, или… Да мало ли этих или. Город подкидывал и подкидывает их своему спасителю каждый день, только успевай уворачиваться. Даниил Алексеевич успевает. Он вообще успевает удивительно много – так много, что по улицам ходит не один Бакалавр, а как минимум пять. Хотя, на взгляд Якова, пять это чересчур. Впрочем бывают конечно дни, когда Больнице требуется пять главврачей. Пять Яковов тоже было бы неплохо. Взять для примера день вчерашний. Вот вчера было тяжко, потому что работники ножа и пистолета принесли на руках своего раненого товарища, а когда тот испустил дух, повздыхали и пошли его поминать, оставив труп прямо в приемной. Сегодня день самый обычный. Пара сломанных конечностей, желтуха, насморк, одной из пациенток вздумалось рожать раньше срока, ну и все. Но Яков все равно ответил: — Тяжко. Потому что чувствовал, что именно этого ответа от него и ждут. И потому что мог. Когда Песчаная Язва закончилась, и Город — и Яков вместе с ним наконец-то выдохнул, выяснилась одна удивительная вещь. Что с Даниилом Алексеевичем удивительно легко. Что Даниилу Алексеевичу можно о многом рассказать. Яков наверное даже сказал бы ему, что с Бурахом ему ничего не светит, потому что та Инквизиторша, которую он зовет по имени... Хотя нет. О таком не говорят. И даже не думают. Потому что Яков даже в мыслях не может представить как это — отвергнуть чувства Даниила Алексеевича. Вот он бы точно не отверг. Какое там не отверг. За счастье посчитал бы! Об этом Яков тоже не думает. Ну как не думает. Есть у него привычка осаживать себя, где-то внутри своей головы, когда он происходит что-то не то. Прекрати, мол. Смотришь на него как влюбленная баба! Хочешь, чтобы он догадался? “А и хочу” — иногда отвечает себе Яков. Тоже внутри своей головы. У Якова вообще много чего происходит внутри головы. Маленькая жизнь маленького человека или как шутит иногда Бурах “Житие святого Иакова”. Хотя если подумать все-таки не хочет. Его любовь тихая. Она не разбудит его любимого. — А что вы, Точечка, делаете, когда вам тяжко? — спрашивает Даниил Алексеевич и смотрит так внимательно, что Яков уже успевает испугаться. Опять что ли морфий начал пропадать? Клару эту Даниил Алексеевич на работу брать категорически не хотел, но потом выяснилось, что и от нее есть толк. Во всяком случае, больные и правда выздоравливают под ее руками – не все конечно, а через одного, но один мертвец лучше, чем два. А ещё у нее удивительно ловко получается утешать умирающих и их родственников — словом, делать ту часть работу, которую так не любит Даниил Алексеевич, Бурах и остальные врачи. Словом, Клара в больнице приживается, хоть и приходит и уходит не по графику, а когда хочет — несовершеннолетняя потому что. Лишь бы морфий больше не воровала. Ей и не для кого теперь было — Катерина Сабурова носит под сердцем ее брата или сестру и в сторону этого яда больше не смотрит. — Не стесняйтесь, Яков. Я вот, например, пинаю мусорные баки, — продолжает Даниил Алексеевич, и Яков окончательно теряется. Никто, кроме Ванечки, не считает то, как он проводит досуг, достойной интереса темой. Особенно сам Яков. — Мусорные баки всё-таки городское имущество, — осторожно говорит он и тут же обрывает сам себя. Нехорошо. Ох, нехорошо. Вроде как упрек получился. — Я раньше на речку ходил. — Рыбачить? — приподнимает брови Даниил Алексеевич. Хороши брови, густые и черные. И глаза хороши. Красивого чайного оттенка, а со дна будто просвечивает какая-то зелень. Яков такие и не видел ни у кого, — Надеюсь, вы ее потом выпускаете. Любой, кто употребляет в пищу добытое из Горхона, рискует стать пациентом местной больницы. Если успеет, конечно. Яков качает головой. Рыба тоже живая душа, зачем ей рот крючьями рвать из спортивного интереса? — Я раньше на город кричал. — слегка стесняясь, отвечает он. — Ну как раньше? В детстве. А сейчас как-то несолидно. Сейчас просто сижу, думаю всякое. — Вот как, — у Даниила Алексеевича тоже такой вид, будто он думает всякое, вернее что-то конкретное. А потом принимает решение. — Вот что, Точечка, а возьмите меня с собой? — На речку? — на всякий случай уточняет Яков. Потому что Даниил Алексеевич совершенно не похож на человека, увлекающегося созерцанием. В микроскоп может смотреть часами, это да, но так ведь это же совершенно другое. – На речку, – подтверждает Даниил Алексеевич. — Думать разное. Впрочем, я кажется не с того начал. Если вы предпочитаете заниматься этим в одиночестве, или у вас и вовсе другие планы на вечер, то прошу прощения. Из планов на вечер у Якова – разогреть ужин Ванечке, но это ничего. Шесть лет человеку. Сам справится.   * Место Яков выбрал так себе — на противоположном берегу дымил консервный завод, в ветренный день здесь пахло коровами, а сегодня и вовсе трава была мокрой от росы, хотя думалось здесь почему-то хорошо. Но Яков все равно был готов к тому, что Даниил Алексеевич сошлется на то какие-нибудь очень важные дела, о которых вспомнил только сейчас, извинится и уйдет, и даже успел задним числом его за это простить — а тот ничего, молча расстелил на земле свой дорогой плащ за дорогие деньги и сел. А когда призывно похлопал ладонью рядом, Яков чуть не отдал богу душу на месте. Он в сторону этой одежды даже дышать боялся, а сидеть на ней, да еще рядом с Даниилом Алексеевичем — это как вообще? — Открою тайну, — с таинственным видом сказал тот. — Он из уцененного магазина. А еще он мне мал. Но мне хотелось именно такой, а второго такого не сыщешь во всей Столице, а может, даже во всем мире. По крайней мере, так утверждает Бурах. Не уверен, что это комплимент. Яков все-таки садится — в основном потому, что ноги ну вообще не держат, и позволяет себе слегка поджать губы. Ох уж этот Бурах. Ничего не смыслит в бесценных материях. — Он вам не нравится, — замечает Даниил Алексеевич, глядя в зеркальную гладь Горхона. Яков только качает головой. Бураха, вернее все-таки Артемия Исидоровича — младшему медицинскому персоналу вроде как не положено обращаться к врачам по имени, хотя этот как раз ко всем к простоте, совершенно не за что не любить. Он смелый и сильный — такой смелый и сильный, каким Якову не стать никогда. А что до ревности… Да глупости все это — ревновать к тому, на что не имеешь права. — Он говорит, у вас сердца нет, — наконец отвечает он. Про Даниила Алексеевича много чего говорят. Что он не человек вовсе, а какой-то бессмертный древний идол, посланный Городу взамен Симона Каина. Что кто-то видел, как его застрелили в бунтующих Жильниках, а труп ограбили и сбросили в реку, а он как ни в чем не бывало вышел из ворот, ведущих в Створки, и перестрелял всех бандитов. Что во время Песчаной Язвы он одной рукой дарил жизнь, а другой отбирал, поддерживая таким образом свое бессмертие. Что в награду за победу над Песчаной Язвой он зачем-то затребовал себе просто огромное количество зеркал — понадобился целый поезд, чтобы привести их из Столицы. Последнее как раз правда, Яков тот поезд видел своими глазами, только куда они делись непонятно, хотя Бурах потом неделю именовал Даниила Алексеевича директором стекольного завода. А вот про сердце не правда. Сердце это тебе не аппендикс и не почка, чтобы человеческий организм без него функционировал. — Ладно, — вздыхает Даниил Алексеевич, — не будем об этом. И давайте уже по именам. А то я чувствую себя как на лекции, а вы уже давно не студент. Вы мне эпидемию побороть помогли. Можно сказать, поставили точку. И Яков в очередной раз не находится с ответом. Оказывается, когда мечты сбываются, это не всегда хорошо. Потому что он понятия не имеет, чем ответить на такую щедрость. — Даниил Алексеевич… — он снимает очки и остервенело трет совершенно чистые стекла. И тот, слава богу, решает его помиловать. — Ладно, для начала сойдемся на Данииле Алексеевиче. Но я, Яков, отчества вашего спрашивать не буду, потому что с этого момента иначе как Яков называть вас не собираюсь, ясно вам? — Да уж куда яснее, — у Якова даже получается улыбнуться. В груди что-то сладко сжимается и одновременно становится стыдно — как будто он без спросу взял чужое. — Так вот, Яков, – с явным удовольствием продолжает Даниил Алексеевич. — Поскольку я рассказал вам свою страшную тайну про плащ, а в местном обществе высоко ценятся традиции обмена, будет правильно, если вы поделитесь каким-то секретом. Яков одергивает свитер. Знал бы, где и в чьей компании закончится этот день — надел бы новый, без прорехи. А еще у него в голове вертится что-то связанное с этим плащом. Вертится, а в руки не дается, как юркая рыбешка, которую он когда-то пробовал поймать руками — чтобы, конечно, потом отпустить. Не далась рыбешка, проскользнула прямо между пальцев, вот и мысль не дается. — Неужели вы, Даниил Алексеевич, в чем-то меня подозреваете? — цепенея от собственной смелости, спрашивает Яков. — Я ведь никогда не скрывал, что доброволец, учился по книжкам и высшего образования у меня нет. Даниил Алексеевич лишь приглушенно смеется в этот ответ. — Яков, честное слово, если бы вас не было, вас стоило бы придумать. Я не пытаюсь уличить вас в чем-то нехорошем, потому что это, как мне кажется, в принципе невозможно. Просто пытаюсь с вами поговорить. Как с другом. А друзья делятся тайнами, вот и все. Яков только пожимает плечами. С тайнами — это к инквизиции, или к правящим семьям, в крайнем случае к Укладу — вон Бурах наотрез отказывается говорить, откуда в земле взялась драгоценная кровь. А у него какие могут быть тайны? Вернее, одна-то конечно есть, но ее он не выдаст даже под пытками. Уж лучше песчанкой заболеть, хотя его эта чаша каким-то удивительным образом миновала. Ванечка любит повторять, что он не иначе как заговоренный, и Яков с ним всегда соглашается, хотя в глубине души знает, что у этого заговора есть имя и ученая степень. — О чем рассказать то? — спрашивает он, водрузив очки на полагающееся им место. — Да о чем угодно. — Даниил Алексеевич вытаскивает из кармана смятую пачку папирос. — Вот вы сказали, думать сюда ходите. А о чем обычно думаете? Яков осторожно, чтобы не запачкать плащ, вытягивает длинные нескладные ноги и смотрит в небо. Ладно, традиции обмена и правда важно, хотя Даниил Алексеевич будет над ним смеяться. И потом — не говорить же в самом деле, что он иногда мечтает стать тем самым микроскопом, с которым тот проводит так много временами. — Я Шекспира читаю, — говорит он. — Сам себе, наизусть. — Шекспира? — с легким удивлением спрашивает Даниил Алексеевич. — “Две равно уважаемые семьи, в Вероне где встречают нас событья” и вот это вот все? Хотя у нас их три, но междоусобные бои они по-прежнему уважают. — Это из “Ромео и Джульетты”, — зачем-то говорит Яков. Даниил Алексеевич образованный человек, и так должен знать. — Я драмы не люблю. Там все умирают. Я пьесы люблю. При Пирикла, царя Тирского. Или “Укрощение строптивой”. — “Сон в летнюю ночь”, — произносил Даниил Алексеевич странным, каким-то сдавленным голосом. — Знаете “Сон в летнюю ночь”, Яков? — Как не знать, — печально улыбается в ответ Яков. — Это моя любимая. Я за нее… — Что вы за нее? — таким же голосом спрашивает Даниил Алексеевич. С таким лицом, словно его ударили по голове. — Что вы сделали, Яков? Яков точно знает, чего он не сделал. Не отдал душу Крысиному Пророку — даже не узнал, существует ли тот на самом деле, потому что ровно в тот вечер, когда он по наущению старших мальчишек собирался подняться на лестницу в небо в Сердечнике и зажечь там свечу, произошла книга чудесным образом пришла к нему сама. — Вам про это неинтересно. — Наоборот, — возражает Даниил Алексеевич, и его глаза становятся совсем темными, без всякого намека на зелень. — Очень интересно. — Нет-нет, — Яков даже слегка отстраняется. Это никакая не тайна, просто это его — личное. Как и про микроскоп. И делиться он этим не станет. Даже с Даниилом Алексеевичем. — Давайте я вам лучше почитаю. На мгновение ему кажется, что Даниил Алексеевич будет спорить. Или даже прикажет ему признаться. И Яков все-таки признается, потому что ну а как иначе. Но он не спорит. И не приказывает. Хотя то самое напугавшее Якова выражение не исчезает с его лица полностью, остается где-то в глубине глаз. — А почитайте. В Омуте есть чудесный книжный столик, но уже очень много лет читаю только ту литературу, которая нужна по работе. Будете моей книгой, Якоб? Яков согласен быть его книгой. И даже целой библиотекой. Он готов быть для него всем. — Прекрасная… — Яков замолкает, делает глубокий вздох и продолжает так ровно и уверенно, будто всю жизнь читал стихи на публику, а не спотыкался на каждом слове. — прекрасная, наш брачный час все ближе: четыре дня счастливых - новый месяц нам приведут. Но ах, как медлит старый! Стоит он на пути к моим желаньям, как мачеха иль старая вдова, что юноши доходы заедает… * Этот вечер ничего не меняет. Этот вечер меняет все. Будто кто-то вытащил Якова из темной комнаты на залитую солнцем улицу и сказал: “Дыши”. Они никогда ни о чем не договариваются заранее. Просто иногда Даниил Алексеевич говорит “Пойдем?”, и Яков отвечает “Пойдем”. Можно даже представить, что они друг к другу на “ты”. Об этом Даниил Алексеевич тоже просил, но Яков отказался. Иногда они разговаривают — Даниил Алексеевич жалуется на разнообразно одаренный персонал, Яков хвалится успехами брата, которого на год раньше положенного взяли в первый класс — и краснеет от удовольствия услышав в ответ: “Я другого и не ожидал — у него ваша светлая голова”. А иногда просто ужинают лавочными пирожками и смотрят на воду. А то и вовсе лежат на траве и молчат. Яков такое молчание не любит с детства — когда все время кажется, что ты никому не нужен, вот ты и несешь чепуху, не закрывая рта, но с Даниилом Алексеевичем даже молчится по другому. Нормально так молчится. Спокойно. Просто замечательно. А потом Яков все портит. Вот этими самыми руками. Когда он, обернувшись посреди захватывающего рассказа о первой в его жизни поездке в Столицу — Ваню было за уши вытащить из электрического театра, штаб-квартира Инквизиции прямо вылитый гроб, а цены цены-то, как вы там жили вообще, видит, что Даниил Алексеевич задремал, он думает, что этому наверняка есть объяснение. Сморило по июльской духоте, день был тяжелый, да и про Столицу ему наверняка не интересно, потому что чего он там не видел в этой Столице. Объяснения — ровно как и оправдания, нет тому, что Яков вдруг накрывает его ладонь своей, переплетая их пальцы — бережно, даже осторожно. Даниил Алексеевич без перчаток — куда, лето же, и от прикосновения к теплой, мягкой, почему-то покрытой шрамами кожами — а Яков то рассчитывал, что она будет шершавой от реагентов, заходится сердце. И в этот момент его любовь будит его любимого. Даниил Алексеевич открывает глаза, показательно зевает, прикрыв рот ладонью, говорит, что вот же его угораздило, и кажется что-то еще говорит, но Яков не слышит. Темная волна накатывает на него и тащит за собой на глубину, потому что Даниил Алексеевич конечно же понял, он все понял. Якову противно и тошно от самого себя, но он заталкивает это ощущение куда поглубже и, неловко посмеиваясь, бормочет, что засиделись они и что ему уже пора домой, если Даниил Алексеевич не возражает, а то Ванечка его наверное совсем потерял, батюшки, а где очки-то? Даниил Алексеевич прерывает его монолог спокойным: “Яков, они у вас на лице”. Он не ругается, не морщится, не называется его извращенцем, но Яков понимает, что это все. Вот тебе и сон в летнюю ночь. * Ночь он проводит не сомкнув глаз, ворочаясь на широкой кровати, а к утру принимает непростое для себя решение. Яков не любит прогуливать работу, Яков ненавидит врать и особенно сильно ненавидит врать Даниилу Алексеевичу, но неотгуленных отпусков скопилось порядочно, а смотреть ему в глаза ему решительно невозможно. Уж лучше еще раз столкнуться с отрядом генерала Блока, явившимся, чтобы сжечь заживо всех больных — ну и Якова заодно, потому что если бы такое произошло на самом деле, Яков бы своих пациентов ни за что не бросил. — Это чего? — интересуется Ванечка, когда Яков вручает записку и велит скорее бежать в больницу. — Понедельник же, ты со своим бакалавром сам поговорить не можешь. — Бакалавр не мой, — нервно отвечает Яков и, загрустив от несомненной своей правоты, быстро добавляет: — Я сегодня на работу не пойду. Заболел. Он успевает даже подумать, что все не настолько плохо — может, у него и работы то как таковой больше нет, как Ванечка начинает рыдать. Громко, в голос, размазывая по щекам слезы — как не плакал уже очень давно, с тех пор, как они проводили родителей. Яков не сильно представлял что делать тогда, не знает и сейчас. — Ты чего, ты чего? — он бестолково гладит светлые волосы, и вздрагивает, когда Ванечка утыкается ему лбом в живот. — А ты чего? Опять заболел? Опять умрешь? Уууууууууууу!!! — Кто умрет? – растерявший все мысли Яков обнимает его в ответ. — Зачем умрет? — А зачем ты в прошлый раз умер? — всхлипывает Ванечка. — Песчанкой зачем заболел? А в Омут, в Омут зачем пошел? Бакалавр твой тебе говорил — не надо! — Бакалавр не мой, — машинально повторяет Яков и вспоминает, что что-то такое действительно было. Ну да, точно было. На шестой, дай бог памяти, день чумы. — Вот что, Яков, — сказал Даниил Алексеевич, перед тем как устремился из госпиталя навстречу немногочисленным своим делам. — Диагнозы пациентов я завтра сам посмотрю. Если не найдется кому отнести, конечно. — Тридцать первый же на службе, — Яков кивает на маячившую у дверей исполинскую фигуру и впервые задумывается, что он даже не знает имени этого санитара. Если завтра вдруг помрет — под каким именем его хоронить? — Да мне и самому если что занести не сложно. Вместо ответа Даниила Алексеевич стискивает его плечо — больно, словно у него не пальцы, а железные клещи. – Чтоб ноги вашей в Омуте не было, — медленно, чеканя каждое слово говорит он. Яков украдкой морщится от боли — как физической, так и душевной — гадая, отчего впал в немилость в этот раз. Хотя, Даниил Алексеевич наверное принимает в своем доме гостей поважнее, а его просто стесняется? Так ведь санитары тоже люди из низов. Обидно это. Неприятно. Он конечно на работу ходит не затем, чтобы столичное светило считало его равным себе, но все равно как-то не по-человечески отказывать человеку от дома, только потому, что он чином не вышел и носит свитер в заплатках. Вот Яков, например, Даниила Александровича никогда бы не выставил за порог — если бы ему конечно пришло в голову под этот порог заявиться. Да и свитеров в заплатках у него наверняка не водится. Наверное, все эти мысли отчетливо проступают у него на лице, поэтому Даниил Алексеевич вдруг смягчается. — Послушайте, Точечка, — говорит он и внимательно смотрит Якову в глаза. — Больных у нас половина Города. В исполнителях тоже недостатка нет. А вы такой один. И вы мне нужны здоровым. Поэтому не ходите завтра по чумным районам. Я вас умоляю, Точечка. Хотите, я на колени встану? Яков отчаянно мотает головой. Ишь чего, на колени! Таких, как он — тоже полгорода. Вот если заболеет Стах Рубин или молодой Бурах — это действительно беда. — Так я и так по ним хожу, — простодушно напоминает он. — На работу. И с работы тоже. Даниил Алексеевич опускает голову и горько усмехается. — Ваша правда. Слона то я и не приметил. Тогда берите это. Яков даже моргнуть не успевает когда у него в руках оказывается мерно, словно сверчок потрескивающий железный диск. — Пользоваться умеете? — деловито спрашивает Даниил Алексеевич. — Конечно не умеете, я же вам еще не показывал. Смотрите, вот этот рычаг оттягиваете большим пальцем, лучше всего до упора, так дольше, но надежнее, и выпускаете заряд прямо в чумное облако. Там их штук десять, но дойти домой вам хватит. А Яков наконец понимает что держит в руках святая святых — тот самый прототип, которым Даниил Алексеевич воюет с чумой, и чуть было не роняет его на пол в приступе суеверного ужаса. — Не возьму, — категорично заявляет он и даже пытается засунуть его обратно в карман новомодного плаща. Даниил Алексеевич проворно отскакивает в сторону, глядит змеей и произносит странную фразу: — Яков! Точечка! В этом Городе почти не осталось зеркал, так что не мешайте мне хотя бы вы! И прежде чем Яков успевает не то что осмыслить, а хотя бы попытаться осмыслить услышанное — испаряется из Театра словно дым. Прототип — Яков не планирует его использовать, но оставлять в госпитале такую ценную вещь откровенно страшно и в самом деле приходится весьма кстати. Сырые Застройки не просто ест, а уже и доедает Песчаная Язва, и сейчас Яков запоздало думает, что не заразился он именно через Даниила Алексеевича и его щедрость. Ведь не заразился же? И генерал со своими солдатами в Госпиталь как будто не приходил. А то, что Яков почему-то помнит это по другому — так это ему после Песчанки уже кошмары снились. Те самые, где он почему-то в чумных тряпках и под соплами огнеметов. — Дурачок ты у меня, — говорит он, ласково отстраняя от себя Ванечку. — Даром что отличник. Человек может умереть только один раз, а я вот он, перед тобой стою. И не призраком, а живым человеком. Ванечка шмыгает носом и недоверчиво тычет его пальцем в бок. — Значит, ты больше не умрешь? Яков только вздыхает. Быть старшим братом конечно хорошо, но иногда тяжело. — Больше не умру, — обещает он, смирившись с тем, что по другому битву не выиграет. — Пойдешь теперь в больницу? — Пойду, — отвечает изрядно повеселевший Ванечка. — С тебя орех за ноги. Получив сразу три, он убегает на улицу, а Яков остаток дня лежит на кровати, смотрит в потолок и думает. Он уже привык, что при одной мысли о Данииле Алексеевиче превращается в дурака, но после вчерашнего отгораживаться от правды решительно невозможно. А правды была в том, что Яков к нему … Что Яков его … Вроде бы даже существуют какие-то особенные слова, ну про мужчин, которые с мужчинами, содомиты или мужеложцы, только они не про него, не про Якова. Ему вполне достаточно того, что Даниил Алексеевич просто есть. Яков радуется, когда тот бывает доволен, расстраивался, когда его что-то огорчает, а в Столице скучает и переживает, как он там — не забыл ли, что врачам тоже надо есть и спать. К тому же — проскальзывает первая за день разумная мысль — они бы могли ну … поговорить об этом. То есть Яков бы ему объяснил, как умел, что место свое знает и не планирует добиваться какого-то признания. Выстраивая в голове будущий монолог, Яков и сам не замечает, как проваливается в полудрему. Ему снится, что кто-то обнимает его со спины, и он точно знает кто — узнает эти теплые руки, это спокойное размеренное дыхание и аромат столичного одеколона. От объятий Даниила Алексеевича веет таким жаром, что ничего лучшего в жизни не случится. Просыпается Яков резко — с бешено стучащим сердцем и горькой мыслью о том, что все самое хорошее всегда происходит во сне. В приоткрытое окно потихоньку вползает вечер, а в дверь, кажется, стучат — и вот это странно. У Ванечки давно есть свой ключ, который он периодически теряет или оставляет в детских секретиках, когда совсем нет альтернативы, — а Якову потом ищи эту связку по всех схронам. Но Ванечка обычно не стучит, в тихой сапой лезет в окно, хотя его никто и никогда не ругает. Когда позевывающий и ещё немного сонный Яков сползает вниз и распахивает дверь, он немедленно теряет дар речи. Зато у человека, явившегося к нему на ночь глядя, с речью полный порядок. — Чем вы заболели? — отрывисто спрашивает Даниил Алексеевич и без приглашения трогает ладонью его лоб. Нервно сглотнувший Яков жестом приглашает его войти, немедленно застеснявшись всего сразу: и старенькой обшарпанной мебели, и лилового пятна на обоях — Ванечка рисовал каракатицу, и царящего в прихожей собачьего холода, потому что заснуть Яков заснул, а печку затопить забыл, и даже событий из своего сна, хотя откуда Даниилу Алексеевичу знать про сон? — Ваш брат ничего толком не объяснил, — от голоса Даниила Алексеевича веет страхом, хотя Яков точно знает, что человек, способный хамить в лицо Инквизитору, точно не боится ни бога, ни черта. — Лекарства дома есть? Он даже выглядит как будто бы незнакомо, или это Яков теперь смотрит на него как-то по-другому. Он с усилием отвел взгляд от белой шеи, убедив себя, что вообще-то смотрел на платок, и смущенно разводит руками: — Не надо мне лекарств. Простите, Даниил Алексеевич. Вы говорили про отпуск, вот я и подумал, что хотя бы один день… Развернуть свою мысль Даниил Алексеевич ему не дает — он шагает вперед, притягивает его к себе, и Яков обнимает в ответ, потерявшись в запахе табака, лосьона для бритья и кожи — в голову опять прыгает что-то связанное с плащом, прыгает и теряется, потому что следующие слова Даниила Алексеевича выбивают из головы вообще все мысли. — Никогда больше меня так не пугайте. И постарайтесь по возможности не болеть. Я, черт возьми, позаботился. — Да я, — Яков через силу отстраняется — собирался же поговорить о том, что не хочет ничего. Соврал, получается. — Не поверите, даже простудой никогда … А давайте чай пить? И они пьют чай, а потом Даниил Алексеевич рассказывает о том, что было сегодня в Больнице, и что все за него волновались, а Яков слушает и все думает, с чего бы начать — с извинений за свое отвратительное поведение или сразу с главного, хотя больше всего хочет махнуть на все рукой и снова уткнуться в это плечо. Или может прочитать что-то из Шекспира. Только не врать, хотя бы самому себе. Стоп. Шекспир. Крысиный Пророк. Песчаная Язва. И плащ еще. Второго такого не сыщешь во всей Столице, а может быть даже во всем мире. Яков перестает дышать. Рыбешка-мысль, рыбешка-воспоминание сама заплывает ему в руки. Когда дедушка заболел, местный менху — не Исидор, они тогда в другом городе жили, Исидор может и помог бы, велел ему пить травяные настои и молиться матери Бодхо. А когда мать — не Бодхо, а его, Якова, отвезла дедушку в столицу, там только руками развели — все, мол, не операбельный. Якову тогда было двенадцать. И он решил, что обязательно будет врачом. Не менху, конечно, у Исидора уже было двое учеников, и третьим бы его не взяли — чужак же. Городской же. Но ему и не нужен был учитель. Ему нужны были книги. Много. Чтобы их учености хватило, чтобы однажды поступить в первый медицинский. Только вот книги добывались в Столице — и за очень большие деньги, которых у его семьи попросту не было. Попытка отбить дедушку у смерти не только отъела все скудные запасы, но и вогнала их в долги. Его новые горхонские товарищи научили так — если в правильную ночь подняться по лестнице в небо, той что ближе к театру, а на самой вершине зажечь свечу и позвонить в колокольчик, то можно вызвать Крысиного Пророка. А тот уже добудет все что надо: хоть книгу, хоть библиотеку, хоть сразу диплом, а взамен заберет то ли душу, то ли судьбу — тут друзья Якова начинали путаться в показаниях. В Крысиного Пророка Яков не очень то и верил, но долги его семьи росли как снежный ком, словно один тянул за собой другой, из добротного дома в Сердечнике пришлось переехать в Седло, а оттуда в Сырые Застройки, мать устроилась на консервный завод, но денег все равно не хватало, вот и получилось, что кроме мифического крысиного бога помочь Якову с его мечтой было решительно некому. Ну, или он так думал. Ровно до того момента, как однажды, спеша со всех ног в швейную лавку — там иногда продавались булавки и засохшие цветы, а их, при определенной доле везения, можно было выменять на колокольчик, вроде бы такой даже имелся у соседской Веры, но та сразу сказала, что дольше четверга ждать не станет, так вот, спеша в швейную лавку, Яков всем своим тощим нескладным телом врезался в незнакомого мужчину. Хотя этот мужчина сам нарисовался на его пути невесть откуда — словно возник из воздуха посреди пустынной вечерней улицы. — Извините, — сбивчиво пробормотал Яков, обогнул незнакомца, поморщившись от запаха табака, и припустил было дальше, и тут его окликнули. — Яков! Точечка! Среди горхонской детворы существовало множество неписаных правил и одно из них гласило — если незнакомый взрослый чего-то от тебя хочет, беги со всех ног, даже если он знает, как тебя зовут. Особенно если он знает, как тебя зовут. Но Якова в этот момент будто кто-то пихнул кулаком в спину и очень строго сказал “Стой”. — Чего вам? — настороженно спросил он и обернулся посмотреть на мужчину. Вдруг он не незнакомый, а очень даже знакомый, какой-нибудь отцовский друг, например. Только вот с опознанием вышла заминка — время было позднее, а мужчина как будто бы специально держался подальше от скудного света фонарей. А еще взгляд Якова постоянно соскальзывал с его лица. Уже потом он подумал, что мужчина был какой-то странный. Как будто ему было не положено быть здесь. Яков не знал, кто подбросил ему эту мысль, но она укрепилась в голове. Если бы мужчине вздумалось тогда подойти к нему, Яков бы наверное припустил со всех ног сразу домой, забыв и про колокольчик, и про пророка, и даже на недолгое время про мечту стать доктором – настоящим, а не тем, что лечит молитвами и мертвыми кашами. Но мужчина, по прежнему держась в тени, положил что-то на ближайшее крыльцо – свет фонаря на секунду выхватил из темноты рукав кожаного плаща, диковинного, будто на него настоящую змею ободрали. — Это тебе, — сказал он, отступая в темноту. — А к Крысиному Пророку не ходи, не надо. — Это Вера вам сказала про Пророка? — почему-то стал оправдываться Яков. — Я и не собирался. Я в него не верю. — Зато он в тебя верит, — ответила темнота. — Поэтому не ходи. А уже на следующий день Яков бегал по всему городу, чтобы чудесного незнакомца отыскать и сказать, что он его слуга до гроба, ну или хотя бы “спасибо”, но все было тщетно. Человека этого никто не видел, а товарищи и вовсе подняли Якова на смех — это ж где он, дурак, видел змею такого размера, чтобы из ее шкуры целый плащ пошить? В свёртке, который он для порядка потыкал сначала обнаруженной на газоне палкой, лежали книги. И те, которые Якову были так необходимы, и другие, про которые он даже не слышал. И была там ещё одна, явно попавшая в эту компанию по ошибке. Про любовь, да ещё и в стихах. Но выбрасывать ее Яков не стал. Мама говорила, что как разберутся с долгами, то будет у Якова братик или сестрёнка. Если и впрямь сестрёнка — значит найдется кому почитать и про любовь. —Ты. — выпалил Яков. На большее не нашлось ни сил, ни воздуха. И это “ты”, на которое он наконец-то решился, звучит как гром посреди комнаты. Как выстрел внутри головы. — Я, — соглашается Даниил Алексеевич. — Но как? — спрашивает Яков. Не может этого быть! Даниилу Алексеевичу получается сколько — больше сорока? А лицо у него молодое. Молодое и красивое. Да если бы Яков видел его тогда — никогда бы не забыл. Так и искал бы его обладателя по всему свету, как люди, которым однажды посчастливилось потанцевать с эльфами всю жизнь ищут новой встречи. Даниил Алексеевич коротко ухмыляется и зачем-то потирает запястья. — Ну если коротко — то пришлось разбить очень-очень много зеркал. — Зачем? — снова спрашивает Яков. Сегодня у него вечер глупых вопросов, не иначе. Иначе вы бы продали судьбу и у меня бы не получилось ее изменить. — А судьбу менять зачем? — осторожно спросил Яков. Он не знал, с чего Даниил Алексеевич взял, что Крысиный Пророк существует — просто принял это как данность и все. Судьба ему выпала не самая завидная, но она Якова вполне устраивает. Многим пришлось гораздо хуже, взять хотя бы несчастную хозяйку Приюта. Полжизни прожить в мечтах о мести и умереть, так и не достигнув своей цели. — Яков, — Даниил Алексеевич опустился на диван и уставился куда-то в пространство. — Вы заразились на восьмой день. Я так и не понял — от кого-то из пациентов, или потому что тридцать первый не смог отнести мне подтвержденные диагнозы, и вы пошли вместо него через чумной район. Вы умирали от чумы, — он поднял на Якова блестящий взгляд и тихо, как-то обыденно добавил. — Вы умерли. У Якова кружится голова. Он опускается на корточки перед Даниилом Алексеевичем, берет его за обе руки сразу — уже без всякого стыда или страха, и говорит те же слова, что и Ванечке. — Так вот же я. — Да, — Даниил Алексеевич слегка вздрагивает, но не отстраняется, только продолжает говорить немножко пустым голосом. — Вижу, до Жюль Верна вы пока не дошли. — Почему же? — возражает Яков. Он тратит на книги порядочную часть жалования, и библиотека у них довольно большая — Ванечка даже иногда ворчит, что эти книжки их вот-вот выселят. — Там что-то про коммуну на острове, да? — Давайте теперь вам почитаю, — предлагает Даниил Алексеевич, и Яков, не выпуская его ладоней, согласно кивает. Это наверное самый странный разговор в его жизни. Даниил Алексеевич говорит что-то о Соборе, об амальгаме, о том, что самым сложным было протащить в прошлое книги, потому что с лопатой и консервами у него получилось сразу, а вот с книгами нет, пока он не сообразил, что некоторые из них попросту ещё не были написаны. – Туда, положим, через Собор, — говорит он, когда Даниил Алексеевич замолкает, чтобы перевести дух. — А обратно то как? Он не удивляется. Кажется, он вообще утратил такую способность. Песчанка живая и говорит человеческим голосом? Ладно. Даниил Алексеевич не только блестящий врач, но путешественник во времени? Допустим. Когда продаешь судьбу Крысином Пророку изменить ее уже нельзя? Пускай. — А обратно при соблюдении особых условий все происходит естественным образом, — говорит Даниил Алексеевич, словно разъясняя Якову очередную медицинскую базу. — Если человек начинает существовать в одной временной точке в двух, так сказать, экземплярах, но лишнего рано или поздно выталкивает обратно в его время. Знаете, как я обнаружил? Яков издает горлом неопределенный звук. Он не знает, но он хочет знать. А выпускать руки Даниила Алексеевича не хочет. И врать, что ничего от него не ждёт, точно не станет. Хотел, а теперь — нет. — Ко мне, Яков, явился бакалавр Даниил Данковский из будущего. Побывавший в кабинете Симона Каина и больной песчаной язвой. Хорошо, что я не стал уничтожать тот порошочек. Они ведь действительно работают. Яков… Яков, вы со мной? Яков с ним. Яков поглаживает его пальцы, смотрит на сбитые костяшки – следы наверное останутся насовсем, когда в одиночку разбиваешь несколько тысяч зеркал, по другому и не бывает. И это все — для него? Ради него? — Яков, — Даниил Алексеевич смотрит на него с лёгкой опаской — так, как никогда не смотрел. — Я не сумасшедший. Я могу описать каждую из подаренных вам книг. Они из моей личной библиотеки. Вместо ответа Яков бережно проводит ладонью по его запястью, ощущая, как в кончики пальцев быстро и нервно бьётся пульс. Кто и в самом деле придумал эту ерунду про бессердечного бакалавра? — Я ваших рук рукой коснулся грубой, — нужные строки сами ложатся на язык, хотя не любит Яков драмы, не любит. Он впервые чувствует себя спокойным. Таким отчаянно храбрым. — Чтоб смыть кощунство, я даю обет. Как два смиренных пилигрима губы, сотрут лобзаньем святотатства след. Он ждет, что Даниил Алексеевич скажет: “Вам бы в Театре выступать, хотя вы, кажется, уже там отметились” или что-нибудь еще в своей манере, но Даниил Алексеевич ничего не говорит. Он смотрит. Темным, непроницаемым взглядом, от которого Якова потряхивает, окатывает жаров от макушки до кончиков пальцев и вымело из головы все мысли. И он тянется к этому взгляду, к призывно приоткрытым губам — ближе, еще ближе, пока подбородок не колет щетина, позволяет себе ровно одну секунду на панику — а может не надо, вдруг все станет еще хуже, еще сложнее, а потом целует. Жадно, требовательно, взахлеб, сам удивляясь, что, оказывается, умеет так целоваться. То, что вчера казалось химерой, покоящейся на мечтах – вроде Каиновской хрустальной башни, вдруг становится самым естественным на свете. Как огонь. Как небо. Как чужая рука, перебирающая его волосы. — А как же Бурах? — решился спросить Яков — мастер портить важные моменты — уже потом. И Даниил Алексеевич слегка утомленно вздыхает. — Не знаю. При чем тут Бурах? Почему всегда Бурах? — Так ведь, — начинает было Яков и замолкает. Потому что кроме как “так ведь” ему и сказать то особо нечего. Но Даниилу Алексеевичу этого кажется достаточно. — А, — восклицает он с таким видом, словно Яков опять перепутал дерматит и псориаз, и уличающе тычет ему пальцем в грудь. — И вы, значит, успели за меня решить, что я влюблен, что у меня разбито сердце, а вы будто бы на замену? Яков виновато трется макушкой о его плечо. Ну как из него замена? Так смех один. Только вот какими словами объяснить, что он даже сейчас не может избавиться от ощущения, что занимает чужое место. Что рядом с Даниилом Алексеевичем должен быть кто-то другой. — Яков, — бесцеремонно вторгается в его мысли Даниил Алексеевич. — Неужели вы и правда не видите, какой вы? Вместо ответа Яков садится рядом с ним на диван — неловко, как будто это тут в гостях. Все он, конечно, знает. Это как в книжках. Есть главный герой — сильный, умный, бесстрашный, обязательно очень красивый, есть приближенные главного героя, есть злодей — в истории Города на Горхоне эта роль досталась Песчанной Язве. А есть Точечка. — Тогда я вам покажу вам вас, — обещает Даниил Алексеевич И у Якова как-то не находится возражений. * Впервые в жизни утро начинается не с лихорадочных сборов — проспал, опять проспал, а с поцелуев. С бурного, но на пониженных тонах спора о том, как им обоим половчее пройти мимо Ванечки — наконец Даниил Алексеевич сдается и с возгласом: “А, к черту, вспомню студенческие годы” на глазах у застывшего от ужаса Якова вылезает в окно и спрыгивает на крышу сарая. И с мысли, что все наверное началось не с вопроса, заданного одним уставшим врачом своему подчиненному, а именно с книги. Может она все таки стоила того, чтобы продать за нее судьбу.