Фрагменты изобилия

Вот - Панталоне связанный по рукам и ногам и подвешенный рябыми лиюэйскими солдатами за ноги к потолку, его лицо не выражает ничего, кроме концентрированного наслаждения. Вот - Панталоне, закатив от удовольствия глаза, улыбчиво держит в зубах монетку моры, пока его берет сзади какой-то немытый вояка без половины зубов. А вот - Панталоне, одной рукой держа над лицом Пьеро мешок с морой, другой удерживая его под коленом, трахает его прямо на главной площади столицы, выражения лиц у обоих радикально бесстыжие. Вот - довольный, более длинноносый, чем обычно, Пульчинелла держит Панталоне и Пьеро за затылки, подтаскивая их поближе к своей промежности, на его издевательски длинном, как нос, члене аккуратные стопочки монет, за которые, кажется, Пьеро и Панталоне планируют посоперничать... Вот, вот, вот... Вариаций целое множество. Техника рисунка посредственная. Но главные герои слишком узнаваемы, чтобы карикатуры могли быть подвергнуты жесткой критике. За исключением оскорбительного изображения лиюэйцев. Но кто о них здесь вообще печется. - Народное творчество, - Пьеро беззвучно стукает пальцем по столу, на нем разложены эти самые изображения - тонкие желтые листы с ветхими от небрежного распространения краями, рядом с этой выставкой несколько высоких стопок таких же изображений, плотно связанных бичевкой. Пьеро выдыхает ароматный папиросный дым, пронизываемый желтым светом тусклых ламп мрачного кабинета, он клубится, извивается змеей. Пьеро смотрит через этот змеиный дым на Панталоне спокойным, выжидающим взглядом. Тишина стоит такая, что слышно только тихий треск мороза за стеклом витражных окон, упершихся в самый потолок, и мерное тиканье часов. И глухой звук, с которым губы Пьеро снова обхватывают край папиросы. Панталоне невозмутимо оглядывает картинки, прищуриваясь. Содержание одной из них заставляет его хмыкнуть почти одобрительно. - Господин Пьеро, - начинает Панталоне. От приторности этого тона у Пьеро сводит скулы. И ладонь желает сжаться в кулак, чтобы Панталоне кончил свои сладкие речи и горько-горько запел, но это желание не властно ни над всей этой интригующей ситуацией, следы которой лежат на столе, ни, тем более, над поведением Пьеро. Пока что. Сжавшийся кулак, щелкнувший суставами, Панталоне замечает сразу. - Вы планировали осчастливить меня этими.. доказательствами моей популярности в народе? Это и есть - повод нашей встречи, правильно я вас понимаю? Панталоне поднимает свой осторожный цепкий взгляд с карикатур и кулака, сжавшегося на них, на Пьеро. Тот, как всегда, величественен и холодно-светел. Проповедник нового мира, почти светится в своем белом костюме в этом тусклом холодном кабинете. Пиджак укрывает спинку кресла. Редкий случай, когда Пьеро раздет до рубашки. - Популярны не только вы, - вскользь подмечает Пьеро. Взгляд его источает холодный свет, за которым ничего не видно, не видно, что на уме у первого человека Ее Величества, столкнувшегося с такой деликатной проблемой. - Вижу, - скромно улыбается Панталоне. Снова опуская взгляд к народному творчеству. - Надеюсь, вы не ревнуете наш творческий народ... Меня он, кажется, полюбил более страстно. Панталоне, так и не получив приглашения сесть, самовольно под тяжелым взглядом синих глаз опускается в кресло напротив. Оно, как и кресло, в котором с броской хозяйской вальяжностью сидит Пьеро, выполнено под мерки хозяина кабинета, чтобы мебель сочеталась. Панталоне не без трепета отмечает, что он бы в это кресло влез в двойном экземпляре. Каэнрийская кровь дает телу множество странных преимуществ, с привычным любопытством признает Панталоне. - Вы планируете истолковать мне это, - Пьеро негромко перебивает лукавости. Улыбка Панталоне становится меньше, острые уголки веселых морщинок исчезают. Его собеседник настаивает на ответе, он не спрашивает, приказывает. Панталоне хмыкает, голодным взглядом обмыв серебряный кисет с рельефом Заполярного дворца на крышке, лежащий на столе Пьеро. - Мои толкования будут всего лишь умной фантазией, ведь, я подчеркну это, - важно защебетал Панталоне, - господин Пьеро, я не имею к этому никакого отношения! Все типографии Снежной у меня на карандаше, я строго контролирую как государственные типографии, так и независимые издательства, никакого отношения к этим.. произведениям искусства они не имеют. И все торговые пути, через которые незарегистрированные печатные станки могли быть ввезены в Снежную, тоже. На карандаше. Полагаю, это иностранные прокламации. Быть может, дела рук каких-нибудь обиженных эмигрантов... Разве есть нам до эт- - Вы так в нем уверены? - обрывает его Пьеро. Он не повышает голос, но его шершавая тяжесть уже застревает у Панталоне под воротом сюртука и щекочет обдуваемые на ледяном каменном полу щиколотки, показавшиеся из-под брючин. Панталоне непонятливо моргает. - В своем карандаше, - уточняет Пьеро. Его взгляд, неподвижный, немигающий и прямой, вновь лениво мажет по рисункам. На которых у Панталоне.. ужасающе преуменьшены его достоинства. В отличии от его одаренных внушительными размерами.. любовников. У Панталоне на лице расцветает кокетливая улыбочка от двусмысленности вопроса. И это лучше, чем серьезный разговор о том, что он видит впервые и к чему не имеет никакого отношения, но за что, по какой-то загадочной причине, непременно должен отвечать перед Пьеро. - Главное, чтобы в нем были уверены вы, мой господин, - чуть опустив голову произносит Панталоне, покорно опуская ресницы, как образчик услужливости. - Это моя работа. Поддерживать уверенность в завтрашнем дне для жителей Снежной. И в частности - поддерживать вашу уверенность. Ваше.. удовлетворение... Угостите сигареткой? - Нет. Пьеро вновь положил на него свой прозрачный сквозной взгляд. - Что же я вижу на вашем невозмутимом лице? - задумчиво комментирует Панталоне, глубоким долгим взглядом уставившись на Пьеро, наклоняясь к его столу поближе. - Неужели скепсис? Хотите, окажу поддержку прямо сейчас? Позволите поддержать вашу уверенность? Я вижу, вы не удовлетворены. В целом. И мной в частности. Я готов нести ответственность. Пьеро даже не моргает. Просто равнодушно выдыхает папиросный дым с той силой, чтобы сизые волны разбились о самодовольное лицо Панталоне, его взгляд, неподвижный, безжизненный все еще прикован к лицу банкира, который обижен равнодушием - услужливо наклоненная голова задирает подбородок, а черные коровьи глаза меняют угодливый блеск на по-новому сосредоточенный. - Разве данные иллюстрации не прямое доказательство вашей неспособности этого сделать? О каком удовлетворении может идти речь, когда вы упускаете из виду подобные нелепости, порочащие честь первых слуг Ее Величества. Вы действительно считаете, что я могу найти в вас, - Пьеро коротко, но красноречиво мажет взглядом по телу Панталоне, - свою уверенность? - Конечно, - невозмутимо отвечает Панталоне, серьезнея, облокачиваясь на кресло, разваливаясь в нем почти хозяйски. - В ком, если не во мне, - жмет он плечами, открывает свою длинную жилистую шею. Такую уязвимую под взором острых льдистых глаз. - Тенденции и интересы наших коллег изменчивы, но только не мои. - Думаете обещанием мне своего общества вы внушаете доверие? - слегка повел бровью Пьеро, не меняя скептичного выражения в лице. - Вы ведь шутите? - слегка хмурится Панталоне, изображая глубокую оскорбленность. - Если бы я пошутил, вы бы это заметили, - прохладно отвечает Пьеро, затягиваясь снова. Звук тления табака почти медитативен. Панталоне наслышан о юморе Шута Ее Величества. Может быть, Панталоне посмеялся бы вместе с ним, оказываясь в одном пространстве во время юмористических выступлений, но угроза оказаться на месте объекта шуток не прельщала его совсем, даже если Пьеро витиевато сейчас заигрывает с ним, перегибая палку в убедительности. Панталоне чинно выпрямляется и садится, как лицеистка-отличница - пятка к пятке, колено к колену, ровная осанка и сложенные в скромный замок руки поверх бедер. Поза не трогает его гордого лица. - Вам должно быть известно,.. - Поверь, известно мне многое, - перебивает его Пьеро. Одной лишь интонацией намекая, что тон Панталоне следует сменить. - Меня озадачивает, почему же тебе ничего неизвестно вот об этом, - Пьеро выразительно с глухим стуком несколько раз ударяет один из пожелтевших листков пальцем. - Что вы хотели бы от меня услышать? - недоверчиво спрашивает Панталоне, все еще стараясь сохранить безмятежную светскую улыбку на лице. Чувствуя, как чистый пронзительный взгляд видит ее насквозь. Пьеро же чувствует желание смазать эту улыбку с лица, крепко взяв банкира за челюсть. - Правду, господин девятый предвестник Фатуи. Правду. - Могу только еще раз отметить, что нет ни единого печатного станка, о котором бы я не знал, который бы не состоял на учете... Вы улыбаетесь..? Я уверен в своем карандаше. Или вы думаете, я служил авторам этого безобразия натурщиком? - не без дерзости улыбнулся Панталоне. Пьеро немного вскидывает брови, но не выглядит от этого дружелюбней, в его взгляде что-то искрит, но едва ли это милосердие. - Это не так? - спрашивает Пьеро. Панталоне замирает, растерявшись. Пытаясь понять, что нужно Пьеро. - Разве мне такое по статусу, господин? - Панталоне повторяет движение бровей собеседника, но не сдерживает мимики, полноценно изумляясь сказанному. - У многих наших коллег есть привычка поступать не по статусу. Для некоторых эта порочная привычка - самая приятная. В конце концов, мое удовлетворение не главный их приоритет. В отличии от вас. По вашим словам. Панталоне мог бы поклясться, что Пьеро тонко шутит. Но ошибка может обойтись дорого, и все же кто не рискует, тот не способен удовлетворить первого человека Ее Величества. - Ваше удовлетворение для меня прежде всего, господин, - медленно кивает Панталоне, впериваясь пытливым взглядом в слегка оживившееся лицо Пьеро. - Вы, как никто, знаете, насколько я дорожу статусом и с каким трепетом его берегу, я не из их числа. Трудно встретить человека порядочней меня, - невозмутимость постепенно исчезала, на этой возмутительной лжи взгляд Пьеро вдруг совсем насмешливо оживился. Очевидно, возмутительная ложь забавляла Пьеро. А Панталоне это замечал. - Что же нам тогда делать, господин Пьеро? - Панталоне в деланной задумчивости оттянул нижнюю бледно-розовую губу, показывая край нижнего ряда зубов и кончик языка. Его глаза потемнели и показали желание, мгновенно возникшее уже на пороге кабинета. Стоило только увидеть, с какой нежной снисходительностью огладил всю его фигуру, скрытую под меховым сюртуком, Пьеро. - Полагаю, остается только сравнивать, - отвечает Пьеро, прикрывая глаза. И снова затягивается папиросой. - Кажется, у меня не остается другого выхода... - Панталоне вздыхает, его глаза трогает обиженный блеск, как у оскорбленной, принужденной к чему-то неизбежному, невинной девушки. И на его бледном гордом лице это смотрится смешно, Пьеро кротко улыбается. Панталоне, увидев эту улыбку, продолжает натягивать на свои хищные змеиные глаза ягнячьи слезы, он поднимается с кресла. - И если выбирать, лишат ли меня чести этими картинками вредители Снежной, или осмотрите ли мое нагое невинное тело своим взглядом вы, господин Пьеро,.. я определенно выберу вас. Панталоне отворачивается от Пьеро, напоследок стыдливо сверкнув глазами. Пьеро, с сезонной, переменчивой стерильной влюбленностью оглаживая взглядом его спину, стыдливо, робко ссутуленную, только и остается подумать - девятый ли предвестник фатуи перед ним или робкая девушка Анночка с окраин Морепеска, прижатая к ограде пьяным старым мужиком. Пьеро со вкусом выдыхает дым. И чувствует, как язык сам собой лижет небо. Лучше бы конечно позвонки Панталоне, но всему свое время. Панталоне спускает с плеч тяжелый сюртук с мехом, пропахшим ароматом цветов - с волос Панталоне, подпитанных цветочными маслами. И морозом, и простым одеколоном на спирту - с шеи и лица Пьеро, часто невзначай прижимающегося сзади. Панталоне позволяет сюртуку упасть на пол с тяжелым глухим хлопком. Оставшаяся одежда повторяет контуры плеч и лопаток. Пьеро невозмутимо наблюдает, не теряя в лице строгости. Панталоне расшнуровывает корсет. И шумно вздыхает носом. Будто на грани слез. Печально, что основные усилия актера видит только караул, дежурящий у двери. Но, Панталоне, кажется, все вполне устраивает, он продолжает раздевать себя - расшнуровывает тугой корсет, которому, по существу, утягивать нечего, но ведь хозяин корсета - предельно субтильная особа, соответственно, нуждается в такой декорации. Как только корсет падает вслед за сюртуком, Пьеро замечает, что весь состав караула поглядывает на Панталоне. С любопытством. И с этим можно было бы смириться. Но в их лицах проницательный Пьеро угадывает еще и откровенное наслаждение. Они опустили взгляд в пол, но в лице у них, у каждого, отчетливо заметно - как хорошо, что сейчас моя смена! Не так важно, почему происходящее их заворожило - то ли господин Панталоне собственным шармом заинтриговал их и был желанной конфеткой, которую было любопытно увидеть и без всех ее фантиков, то ли господин Панталоне чем-то их обидел и теперь это зрелище, когда Панталоне сам исполняет роль обиженного, им очень по душе. Роль исполняется не особо последовательно и убедительно, но куда там простому мужику из стражи что-то такое понимать. Особенно, когда тут замешана такая тонкая, но понятная каждому хоть каплю заинтересованному мужчине эротика. - Вы, - спокойно, но решительно обращается Пьеро к караулу. - Наружу. - Господин Пьеро,.. Нерешительное возражение уже двинувшегося выйти караула в составе четырех увальней перебивает Панталоне, презрительно наморщив нос и прищурившись. Возможно, он считал, что от этого выглядит еще более насмешливо, чем обычно. Но в своих очках и с этой физиономией он больше походил на богатого крота из сказки про крошечную девочку. - Господин Пьеро, какие нерасторопные у тебя фрейлины. От вас места мокрого не останется... - с изумлением проговорил он. Изумляясь их дерзости с такой ласковостью, будто был удивлен тому, что дети, которым утром рано вставать школу, умоляют не спать до полуночи. - Идите прочь. Поторопитесь. Ну, кыш! Караул заторопился выходить. Неуклюже проталкиваясь через тяжелые двери. Конечно, то, что ласковость Панталоне бывает обманчивой, знали даже простые мужики - держащий на своем уверенном карандаше всю отчетность о хозяйственных затратах, он два раза намеками угрожал свежеванием солдату, все время терявшему обмундирование - новое и старое, без разбора.. И слов на ветер не бросил. Составителю сметы, напрямую общающемуся с командиром взвода этого солдата, он потом в шутку, с неизменной ласковостью проговорил, что жизнь бесценна, однако люди мертвыми обходятся куда дешевле. И эта история стала настолько популярной, что армия перестала уважать Панталоне. Но начала бояться. С уходом караула дверь шумно захлопывается, кабинет вздрагивает, эхо звука колеблется секунду. И покорно замолкает, когда Панталоне оборачивается к Пьеро одной лишь головой и соблазнительно шепчет: - Предлагаю вам помочь мне, господин Пьеро. - Продолжайте, - Пьеро небрежно машет рукой. И, затянувшись напоследок, тушит папиросу о хрустальную плоскую пепельницу. Панталоне послушно поднимает полы своей темной обтянувшей всю верхнюю часть гибкого рельефного тела сутаны. Замечает, что Пьеро не встречает взглядом его наготу, он все еще методично тушит уже давно потухший окурок. Праведники - страшные охотники до мучений, особенно сладких. И все-таки Панталоне не прощает этого терпения. - Господин Пьеро, обязательно снимать все? - со сладкой стыдливостью лепечет он, взбираясь на широкое, опустевшее без него, кресло, опираясь на его спинку руками, придерживающими сутану. Панталоне оголяет зад и шире расставляет ноги, больно упираясь голыми коленями в местах, где встречается сиденье и подлокотники. Спина Панталоне, как бескостная, легко прогибается. Панталоне показывает все самое нежное, что у него есть. Если и есть в этом человеке мягкость - вся она сейчас сверкает мокрым блеском через полупрозрачное кружево и сжимается. - Разумеется. - Нет, я серьезно, мой милый господин Пьеро, - тихо и влажно ойкает Панталоне. - Помогите же мне. Замок заедает... - Иди сюда. Пьеро хлопает по бедру. Панталоне слезает с кресла и, обогнув стол, послушно присаживается на самое колено Пьеро, чтобы тот смог открыть заевший замочек. У него получается, с жалобным скрипом молиния расходится. Наконец, белая спина приветствует Пьеро перекатывающимися под тонкой кожей лопатками. Пьеро широко гладит оголившуюся спину, этой же широкой крепкой ладонью он трогает плечи - залезает под сутану и стягивает ее с них. Панталоне высвобождает из рукавов руки. По его спине проходятся две тяжелые прохладные руки с грубой кожей, большими пальцами подцепляют пояс чулок на уровне поясницы. - Такого на изображениях нет, правда, господин? - Нелепое сравнение. Ни на одной из картинок ты не находишься в полураздетом виде. И в состоянии ясного ума. Панталоне поднимается на ноги, переставляет их, неловко стягивая с себя свое темное одеяние под тяжелым взглядом Пьеро. - Долго, - Пьеро поднимается на ноги, без усилия заставляя кресло поддаться давлению ног и двинуться назад. - Разве вы не согласны, что самое драгоценное, что у нас есть, - это время? - Согласен, - пыхтит Панталоне, ежась от прохлады помещения замка. На заднюю сторону шеи ложится рука Пьеро и заставляет его нагнуться над столом, а затем и вовсе улечься на него грудью. - Я готов поторопиться. - Ты просил меня помочь, - тихо хмыкает Пьеро, не тратя времени проверить, удобно ли Панталоне, его грубые прохладные руки снова цепляются за пояс чулок. - В этом я тебе не откажу. Атласная гладкая ткань, редко, для ненавязчивого блеска, прошитая серебряной нитью, жалобно трещит и рвется. Дыхание Панталоне учащается, а ягодицы поджимаются - и от холода и от ощущения, что Пьеро хватит сил разодрать его также, как этот несчастный атласный пояс. Возбуждение медленно заставляет член, пережатый кружевом, крепнуть. Пьеро заботливо освобождает его, без лишних эмоций разорвав кружево, оно легко и жалобно съезжает по длинной, почти не согнутой ноге Панталоне на пол. - Благодарю, господин, ваше великодушие, - Панталоне сглатывает, чувствуя, как сильные крупные руки ложатся на ягодицы, поджатые до предела. - Я думал, вы потушите сигарету о мой язык. Одна из тяжелых рук шершавыми пальцами гладит его голую спину, большим пальцем он прослеживает позвоночник, пересчитывает позвонки, останавливается на самом копчике. Стоит опуститься чуть ниже и там кожа станет совсем приветливой и жаркой, ожидающей внимания. - ..видел, как владелец одной интересной чайной в Ли Юэ в кабинете держал живую пепельницу, - сдавленно усмехается Панталоне. - Изобретательно. Рассказываешь это в ущерб себе? - с ноткой одобрения, но неизменно прохладно, усмехается Пьеро. От его холодка толстая, крепкая, будто кирзовый сапог, кожа Панталоне покрывается тысячами крошечных шипов-мурашек. Панталоне вздыхает от этой незатейливой ласки с таким развратным влажным придыханием, что Пьеро ощущает, как послевкусие дыма во рту становится приторно сладким. И сплевывает эту сладость аккурат над копчиком, на поясницу, в один едва заметных очертаний позвонков, так хорошо и ладно прогнувших позвоночник, толкающий налитую задницу ближе к своему.. хозяину. Владельцу. - Я всего лишь покорный слуга. Моя забота опережать желания своего господина... - проницательно шепчет Панталоне. - Предлагать альтернативы. Служить. Конечно, служить... - Жаль, что ты понимаешь это только оказавшись в этом кабинете, - большой палец Пьеро соскальзывает между ягодиц. И там, как всегда, тепло и гостеприимно. Прямо сейчас в жадном и всегда голодном нутре гостит деликатная пробка. - Я плохо усваиваю уроки, вы правы... - И согласен ты со мной только в этом кабинете. - Это я назвал бы допущением с вашей стороны... - Но это правда. Ты думаешь, что у тебя все под контролем. Что на тебя направленно особенно пристальное внимание. Мое внимание. И внимание твоих недоброжелателей. И все это питает твое тщеславие. Ты обычный человек. Сигарета прожжет твою кожу. Потому что более уязвимого предвестника, чем ты, не найти. И более тщеславного тоже. Почему ты считаешь, что доктор обязан вручить тебе бессмертие, Панталоне. - С чего вы взяли, что я собираюсь от него его требовать? - оборачивается одной головой Панталоне. Сразу же на его макушку опускается тяжелая рука Пьеро, холод которой обжег льдом кожу головы. Брови Панталоне пугливо соскальзывают к переносице, а ласково, даже лукаво прищуренные глаза распахиваются в страхе - он не понимает, буквально ли Пьеро угрожает ему или это всего лишь легкая иллюзия - от того, что телу жарко, а Пьеро холодный. Пьеро, крепко поджав пальцы, цепко прихватив всю макушку Панталоне, отворачивает от себя озадаченное лицо Панталоне, заставляя его уткнуться носом в одну из карикатур. - Не делай из меня дурака, - не без снисхождения произносит Пьеро. Его тихий, шершавый и скучный, как безразличная, мерная проповедь голос медленно проникает Панталоне под кожу, обволакивает в состояние, которое Панталоне не в силах осмыслить, потому он шипит сквозь зубы жалкое: - Я не собираюсь вмешиваться в дела доктора, вы же знаете... Его губы, плотно прижатые к столу, не едва способны отвечать разборчиво, но Пьеро отлично его понимает. - До тех пор, пока не поймешь, что доктору есть что тебе предложить, - кивает Пьеро, соглашаясь. - Но.. - пытается возразить Панталоне. Пальцы Пьеро зарываются в его волосы, крепко натягивают их, заставляя Панталоне запрокинуть голову, - да, давайте не будем о докторе... Чужая холодная глухая усмешка заставляет его шумно сглотнуть. А обледеневших витражных окон без капли теплых цветов в рисунке, заставляет всем телом поджаться от чувства всепоглощающего стерильного холода, волнами накрывающего его тело все боле и боле. - Не будем о нем... - теперь Панталоне не предлагает, а просит. - Ты решил, мальчик, что можешь сметь со мной договариваться, - бесстрастно интересуется Пьеро. - Ты забываешься. Я давно думаю сжать все, что питает твое иллюзорное величие, в кулак и разломать. Но тогда зачем будешь нужен ты? Позировать таким картинкам? - Разве вы презираете меня..? - не своим голосом шепчет Панталоне, старательней выгибаясь и запрокидывая голову, чтобы видеть лицо Пьеро, тот охотно наклоняется к нему ближе. Теперь корень члена упирается в холодный край стола. А его край мгновенно покрывается влагой под впечатлением от встречи с тяжелым, но по-морозному светлым, почти светящимся, как полуденный снег, стоит только выйти на улицу из сумеречного помещения, взглядом, под которым впору щуриться - ослепительный взгляд, белый, чистый. Внеземной. И пугающе проницательный, точный, как чудесное зеркало, ничего, кроме правды, не способное показать. Панталоне кажется, что он может увидеть в нем свое отражение, несмотря на собственную подслеповатость. Сколько раз Делец гадал, не является ли Пьеро магом, не обладает ли загадочными способностями после встречи с ним. И по-прежнему не смог определиться. Есть вещи, известные одной лишь Царице. И ему, Пьеро, разумеется. - Ничуть. - не думая, отвечает Пьеро. Пальцы одной руки продолжают натягивать волосы выгнувшегося Панталоне, заставляя его продолжать прогибаться в спине так сильно, что непривыкшие к таким позам мышцы и суставы начинают дрожать. А вместе с ними и весь Панталоне, обратившийся в сплошное усилие не переломиться пополам. Другая рука Пьеро давит на крышечку пробки, она протискивается чуть глубже. - Как можно презирать собаку, которая служит тому, кто ее кормит, и трусливо скалит зубы на того, кто пытается ее вразумить. - Я бы не посмел оскалить зубов, - с тяжелым придыханием обещает Панталоне, не в силах даже моргнуть под светящимся взглядом. - Имейте абстрактное мышление, господин банкир... Так любишь иносказания, но в этот раз отчего-то ими очень взволнован. - Вся кривизна моей души лишь для вас и блага Ее Величества. Может быть, я и в самом деле оплошал, но... Но... Черт! Ему кажется, что и у него вот-вот также засветится взгляд, но, как ни странно, от непривычной резкой нагрузки, в глазах у него темнеет. Панталоне строптиво вырывается из рук Пьеро, легко опустивших его, обрушивается всем телом на стол, пытаясь проморгаться и восстановить дыхание. Дыхание у него становится злым и тяжелым... Теперь и в самом деле появляется ощущение, будто он.. скалится. Пьеро позволяет ему отдохнуть, молчит, вновь опускается в кресло. - Чем я вас разочаровал, господин? - выплевывает Панталоне. Сердито поджатая задница вызывает в Пьеро смешок. И мысль, что Панталоне следовало бы взять пример с собственной дырки, которая, несмотря на всю сердитость своего обладателя, не дрогнула, а продолжала послушно глотать пробку. Если бы можно было вживить нечто подобное во всего Панталоне, так навязчиво время от времени вызывающего глухое раздражение и желание поглубже погрузить его в сугроб и очистить от всей грязи его пристрастий его тело смертью. - До чего ты глупая скотина, господин банкир, даже не верится. Пьеро замолкает, чтобы смаковать перемены - дыхание Панталоне гневливо учащается, грудная клетка, - это видно даже со спины, - расширяется также, как змеиный капюшон, а кожа плеч краснеет. - Твое бесценное тело лежит на доказательствах твоей несостоятельности, но ты в упор ее не замечаешь. Тебе пошло на пользу бы на пару недель лишиться зрения, возможно, после этого ты смог бы по достоинству оценить способности своих глаз. И, быть может, даже воспользовался бы ими. И увидел, наконец, в чем ты провинился. Панталоне выпрямляется, буквально отталкивая себя ладонями от стола, полнящегося бумагами карикатур, ставших вдруг оглушительно навязчивыми для зрения. Пьеро скучающе наблюдает это сердитое, спонтанное движение, как измученные им позвонки вытягиваются, как поднимается эта.. змея во весь рост. Кулаки Панталоне заметно хотят поджаться настолько, что начинают дрожать, когда он отказывает им в этом. Он поворачивается всем телом, разворачиваясь на ледяном полу на пятках, и с самым жалостливым выражением лица и мгновенно роняет себя на колени перед Пьеро. Ласково прижимается головой к его бедру, мечтательно, почти целомудренно, как соскучившийся по отцу ребенок, кладет на них руки и просит: - Оставьте мне мои глаза, я люблю причащаться светом своего господина... В глазах у него ничего, кроме ярости и ненависти. Панталоне старается сморгнуть эти чувства, потому что знает, что никакие ужимки морщин и мимики не скроют от Пьеро правды, лежащей на дне глаз. И от того, что не получается, взять гнев под контроль, на глазах у Панталоне встают крупные слезы, вот-вот готовые скатиться по щекам. Уголки раскосых глаз краснеют от обиды и застывшей, старательно удерживаемой злости. - Таких, как ты, не так много. И это не комплимент. Кого еще одновременно и воспитает, и утешит надругательство над собой? Прекрасное и полезное качество для женщины. Но для мужчины нет ничего позорней, правда? Панталоне молчит. Пьеро тихо, едва заметно усмехается презрению, бурлящему в чужих глазах, обрамленных морщинками ласковой улыбки. Его рука тянется к лицу Панталоне, стягивает с его переносицы очки, откладывая их на стол. - Так почему я должен быть уверен, что ты не намеренно унижаешь себя, спонсируя подобное творчество или отказываясь вовремя обратить внимание на возможность его возникновения, ответь, тупая скотина? - ровно интересуется Пьеро. Панталоне видит перед собой лишь мутные очертания. И злые слезы таки срываются с его глаз. От гнева и невозможности ответить его начинает крупно потрясывать. Освежающее чувство безысходности берет его целиком. Он слышит, - и даже видит, размыто, - как Пьеро медленно достает из брюк крупный, еще вялый член. И от мысли, что все это унижение не принесло ему ни капли удовольствия, что в самом уязвимом своем состоянии он все еще не способен подчинить Пьеро как мужчину, Панталоне закусывает щекой. От злости хочется рычать. Или укусить Пьеро за бедро, на котором так славно лежит его щека. Пустить по белым брюкам кровь от укуса. - Слезы - это семя покаяния. Это очень хорошо, - схватив Панталоне за ухо, Пьеро деловито подтаскивает Панталоне с совершенно ненормальным, животным взглядом к своему члену и, вопреки ожиданиям Панталоне, оставляет его в покое, когда заставляет губы прикоснуться к соленой кожи, пахнущей терпко и мускусно. - Сколько их надо посеять, чтобы взошел хоть один цветок порядочности в тебе? В мыслях Панталоне одна нелепая агрессивная мысль сменяется другой, идеи, слова, мысли и ощущения складываются в такой болезненный ком ярости, что Панталоне вынужден помочь себе привычным способом - его губы с охотой и жаждой впускают крупную тяжелую благородно бледно-розовую головку к языку. Приподнявшись с бедра, на котором он лежал, Панталоне упирается обеими руками в бедра Пьеро и с агрессией принимается принимать член все глубже и глубже, совершенно забываясь. - Если ты считаешь, что гнилое и неживое способно избежать кары, ты ошибаешься, я не брезглив... - говорит Пьеро, устроив руки на подлокотниках. Его пальцы мерно и равнодушно стучат по дереву. - Если ты думаешь, я не озабочен вопросом твоей нравственности, ты глубоко заблуждаешься. Панталоне продолжает, втягивая щеки, глубоко насаживаться ртом на член в темпе, который никому бы не принес удовольствия, рвано, быстро, с летящей всюду слюной, так обильно текущей по подбородку. Лицо, перекошенное гневом, с членом во рту выглядит почти как старательное, но банкир все еще чувствует унижение, злость, обиду, и он охотно использует единственную возможность сделать с Пьеро хоть что-то. Его руки сжимаются на бедрах Пьеро болезненной хваткой. Пьеро не возражает этой вольности. - Ты представляешь первых людей Ее Величества, - продолжает он. И его дыхание и голос ничуть не меняются, даже с добавлением хлюпающих звуков и давящегося, но упорно.. атакующего ртом член Пьеро, Панталоне. - Предвестник - что это значит? - риторически, ровно спрашивает Пьеро. И сразу же без всякой интонации объясняет, продолжает постукивать пальцами по подлокотникам. Глухой стук подушечек пальцев о дерево, заставляет Панталоне сердится только больше. Снова из глаз падают крупные презрительные слезы. И Панталоне, забываясь, начинает рычать, кряхтеть. И все равно продолжает сосать, активно двигая головой, игнорируя саднящее горло, продолжая трахать его членом Пьеро. В надежде, что вернется хоть капля самообладания. Но руки на бедрах Пьеро сжимаются только сильней и сильней. И Панталоне ускоряется, пытаясь справиться с собой, быстрее заглатывает толстый долгий член, жалобно и бессильно мыча, жмурясь от отчаянья. - Ты - Ее предвестие. Так почему же ты, блядь с членом, решил, что твои потребности и пристрастия стоят выше, чем Ее Величие?.. - снова задает вопрос Пьеро. Вопрос не требует ответа, но Панталоне распахивает раскрасневшиеся от ярости глаза, устремляя их на такие же, как и прежде, ясные, будто с него не сняли очков, ледяные светящиеся глаза Пьеро. - Неужели нельзя отмыть трущобную крысу от привычного образа жизни, - Пьеро кладет свои ледяные руки поверх дрожащих от усиленного долгого хватания пальцев Панталоне, - вот о чем я думаю, когда понимаю, что давать шанс человеку с подобным происхождением было.. опрометчиво. Панталоне закашливается и соскальзывает с члена. Пьеро позволяет себе поиграть - сжимает руки Панталоне в ответ с такой силой, что Панталоне то ли рычит, то ли взвывает неразборчивое "пожалуйста!" - Любое неповиновения с твоей стороны - очередной плевок в мое милосердие, - отрезает Пьеро. И, хватая Панталоне за заднюю сторону шеи, поднимается с кресла вместе с опешившим, вновь поджавшимся Панталоне, то и дело сглатывающего злую истерику. Пьеро в его лице почти разочарованно не замечает ничего, что напомнило бы о том, что перед ним человек, а не злая, отупевшая от вседозволенности собака. Большее разочарование вызывает только остатки чешуи - лак в волосах, инкрустированные камнями украшения, одежда, брошенная в сторону, - все эти вещи, принадлежащие более гордому, независимому и умному животному, которое умеет ждать и понимать верный для своего появления момент, хоть и по-земному возит брюхо по грязи... Панталоне не настолько ужасен, если смог заставить многих поверить в то, что он и есть змея, будучи.. животным на порядок более глупым, - с этой мыслью Пьеро укладывает ломкого Панталоне на стол, усилием сгибая его над ним снова. Без всяких предварительных ласк, он вытаскивает пробку, задница отдает ее, на удивление, легко. А член входит туго, вызывая в Панталоне и злое, и возбужденное хныканье. Он вертит задницей - и не так очевидно, чего он просит - оставить его в покое или пожестче выебать. Но на намерениях Пьеро желания Панталоне никак не отражаются, поэтому он, покрепче вжимая Панталоне щекой в стол, входит в его потекшую, заботливо смазанную для него дырку, комплиментарно натянувшуюся вокруг его толстого члена так, что анус лишился всякой складки. Нутро гостеприимно засасывало его внутрь, явно обнажая всю тоску этого тела по подобным профилактическим беседам. - Может быть, ты желаешь поделиться мыслями? - тихо и неизменно ровно приглашает Пьеро, опершись рукой на стол аккурат у лица Панталоне. Тот безмолвно тянется к руке и целомудренно целует. А затем и вовсе вываливает влажный язык и вылизывает Пьеро большой палец под самым ногтем. Пьеро переставляет руку поближе под самое лицо Панталоне, чтобы ему было удобней. - Спа-сси-б-бо, - тихо выстанывает Панталоне, дрожа каждым слогом в такт сильным, прокатывающим его по столу толчкам. Влажные шлепки стали только громче, будто Пьеро мгновенно расхотел слушать его. - Для меня... Честь... Честь...! А..м-м... - О, нет, о чести говорить тебе не стоит, - безрадостно усмехается Пьеро, погружая в рот Панталоне большой палец вместе с перстнем и заставляя его замолкнуть. - Бессмертие защитит твою кожу, разврат подсластит твой ум, но твое гнилое нутро всегда будет податливо ложится в руку хозяина. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. И ты тоже. Но твоя память загадочно слаба. Панталоне с упоением рассасывает на языке перстень, отдающий вкусом крови, между ног становится так влажно, на яйцах стынет смазка, вытолкнутая членом Пьеро. Кожа живота то и дело натягивается, пришпоренная к столу толстой головкой члена Пьеро изнутри, а пальцы ног поджимаются до того сладко и приятно, что весь гнев, все негодование, как рукой сняло. Пьеро продолжает втрахивать его в стол, его дыхание, наконец, утяжеляется. И этого Панталоне вполне достаточно чтобы кончить, прикусив Пьеро за палец, пряча за своими зубами его перстень и дергая тазом с долгим стоном. Пьеро вручает ему сигарету и прижимает к себе потесней. Панталоне в восторге от теплого мехового подклада его мундира, в который Пьеро спрятал его замерзшее голое тело, прежде чем усадить себе на колено. - И все-таки, откуда все это взялось?.. - устало бормочет Панталоне, не открывая глаз. Голова такая приятно тяжелая и так хорошо нашла свое место на плече Пьеро. - Оттиском наделали где-нибудь в подполье. - Надеюсь, дерзкие таланты уже лишены возможности творить... - хмурится Панталоне, возвращая сигарету Пьеро и поджимая ноги, пряча их в меху мундира. - Иметь руки - это возможность, - кивает он, принимая из руки Панталоне сигарету без всякой брезгливости. - Соответственно, мои надежды сбылись, - хмыкает Панталоне и жмется к Пьеро тесней, вжимается носом в его широкую шею. И в очередной раз пытается понять, есть ли у Пьеро пульс.