Вечеринка братьев Чон.

Следующая неделя прошла для Чона относительно спокойно.  Ким Тэхён на горизонте не появлялся, Гук не мозолил глаза. Рядом вился лишь Чимин, в компании которого Чону было более чем комфортно. Сидеть в своём кабинете, неспешно заполнять бумаги, периодически делать перерыв на кофе, штуки и вкусный обед.  Итогда, случались дни как сегодня. Более активные для мозговой деятельности, в буре которой можно было даже подумать, что начинаешь сходить с ума. Но Чимин не позволял этого сделать просто своим присутствием и помощью. С Чимином им всегда всё по плечу, работа заканчивается быстро и незаметно, даже если утром казалось что из офиса не выйти до полуночи. И несмотря на то, что голова по инерции продолжает вскипать, Чон вернулся домой, в принципе, даже рано - часов в шесть вечера, забрав напряжение и мигрень с работы с собой.  Мужчина переступает порог квартиры с единственным желанием - упасть лицом в подушку и не двигаться, пока не закончится этот день. Он скидывает кроссовки у входа, даже не удосужившись поставить их аккуратно. Джинсовка летит на плечики вешалки. В голове гул. Тот самый, который бывает после бесчетного количества часов перед монитором, за перебиранием белых бумажек и телефонными разговорами, когда цифры сливаются в одно сплошное пятно, а чужие голоса из звучат как белый шум. Он трет переносицу, сжимает глаза, пытаясь прогнать противное жжение. Идёт на кухню по привычке, хотя пить уже не хочет - просто нужно сделать хоть что-то, чтобы переключиться. И тут он замечает его. Гук. Лежит на диване в гостиной - так, что от входа видно только макушку и торчащую из-за подлокотника руку с телефоном. Последний айфон - в вертикальном положении, большой палец лениво скользит по экрану. Иногда - короткая пауза, иногда - тихий смешок, который Гук даже не пытается скрыть. Чон замирает на пороге кухни и смотрит. Мелкий выглядит так, будто весь день только этим и занимался. Расслабленный. Спокойный. Никуда не спешащий. От этого у Чона внутри что-то щёлкает. Потому что он - Чон - только что в одиночку разгребал ворох чужих проблем, подписывал документы, которые Гук даже в руки не брал, договаривался с поставщиками, выслушивал клиентов, пил остывший кофе и почти не вставал из-за стола. А этот - лежит. Дома. В тепле. С телефоном, который, судя по звуку, показывает ему очередной танец из ТикТока. Чон не произносит ни слова. Стоит и смотрит на брата - на его беззаботную позу, на этот чёртов телефон. В голове- холодная, тягучая злость. Не вспышка -  нет, что-то более вязкое, что копилось уже какое-то время. Он не знает, когда именно превратился в того, кто тащит всё на себе. Но сейчас, глядя на Гука, чувствует это каждой уставшей клеткой. Чон тяжело выдыхает - так, что воздух проходит сквозь зубы с тихим свистом. Потом включает свет на кухне, ставит чайник, гремит кружкой чуть громче, чем нужно. Не потому, что хочет привлечь внимание. Просто внутри уже всё кипит, и единственный способ не сорваться сейчас - делать что-то руками. Гук, наконец, отрывает взгляд от телефона. Поворачивает голову в сторону кухни. Улыбается - той самой лёгкой, немного нагловатой улыбкой, которая Чона бесит больше всего. — О, пришёл. А я ужин приготовил. Сам!Будешь? Чон сжимает кружку так, что костяшки белеют. "Да он даже не спросил, как прошёл день",- проносится в голове. - "Не спросил, устал ли я. Не спросил как там на работе. Просто… лежал. Весь день? Как будто это что-то естественное." — Буду, - коротко бросает Чон, даже не оборачиваясь. Потому что если он посмотрит на Гука сейчас - с этой его беззаботной физиономией и телефоном в руке, - он скажет что-то, о чём потом пожалеет. А он и так знает: сегодня он уже на грани. И эта грань — в форме брата, развалившегося на диване, пока Чон разбирается с их общим бизнесом. Один. Как всегда. Чайник закипает. Чон заливает кофе, смотрит на тёмную воронку, которая расходится по кружке, и думает: «Почему я один? Почему всегда я?» — Отлично, тогда как поешь, я тебе покажу что-то очень классное! - Гук, не дождавшись ответа, снова утыкается в телефон.  Кей, по звонкому стуку кружки, слышит, что брат не в духе. Видимо, все же сильно устал. Так что Гук выбирает стратегию пока что не трогать Чона. Пусть сначала поест, может чуть-чуть полежит, придет в себя, а затем парень ему покажет то, над чем работал весь день.  План нового проекта был написан им лично. Сегодня. Да, из дома, ну и что? Гуку так периодически удобнее работать, когда нужна особая собранность. Он знает, что Чон его мнение в этом вопросе не разделяет. Чон не понимает почему лежа на диване концентрация на рабочем процессе происходит качественнее, как офисные лампы влияют на остроту зрения и отсутствие личного пространства на мышление. Чтож, Гуку все это обьяснять по десятому разу для брата и не хочется. Все равно он закостенелый консерватор. Так что периодически, Кей без объяснений остается работать на дому, даже если это и выглядит сейчас так, будто он провалялся в соц сетях весь день. Через пол часика - когда брат отлежится - Гу покажет ему все свои сегодняшние наработки, и уверен, что получит одобрение и похвалу. Так что сейчас продолжает с легкой улыбкой валяться на диване, с чистой совестью скролля ленту. Чон закрывает глаза. Считает до десяти. Открывает. И решает: сегодня он не промолчит. — Все рилсы успел глянуть, пока меня не было? - едко замечает мужчина. — Нет, только недавно начал. - парень, игнорируя озлобленный тон, энергично, с бодрой улыбкой встаёт с дивана, чтобы пройти на кухню за братом. - Я так и думал, что ты вернешься уставшим, так что ужин пытался приготовить особенным.. "Спроси по какому поводу - и будет идеальный момент узнать о новом плане, который нужен был всем нам..." - вертится в голове у Гука. В глазах играют легкие искринки. У него всегда так, когда горит от предвкушения. Но улыбка падает с лица в миг, когда в ответ прилетает : — Ага, знаю я твои особенные ужины, - вздыхает Чон, - Либо сгоревший стейк, либо снова доставка, разогретая в духовке. - Парень игнорирует брата, даже не поднимая на него взгляд. Продолжает размешивать кофе. - Можешь не утруждаться. Лучше бы вместо этой ерунды помог мне сегодня в офисе, а не на Чимина свои обязанности перекладывал. - Чон делает паузу, вдумчиво глядя на напиток, а затем, более строго, добавляет, - Ты же помнишь, что это твои обязанности? Не хобби. Гук слышит эту фразу и не отвечает сразу. Не потому, что нечего сказать - слов внутри, как всегда, вагон. А потому, что горло перехватывает той самой противной, липкой волной, которая приходит всегда не вовремя. Когда обида уже не детская, а взрослая - тягучая, глубокая, с осадком горечи на языке. Он замирает на секунду. Рука с телефоном опускается. "Это твои обязанности, а не хобби"? Чтож... Гук переводит взгляд на спину брата - тот стоит у кофемашины, даже не оборачивается. Даже не смотрит, как подействовали его слова. Как будто сказал что-то обыденное. Как будто не влепил пощёчину. Как будто не дал понять, что всё, что делает Гук - пустая трата времени.  Парень сглатывает ком в горле. Внутри смесь из эмоций. Обида, злость, усталость от несправедливости по отношению к нему, и где-то глубоко та самая детская часть, которая всё ещё хочет, чтобы Чон сказал: "Я ценю то, что ты делаешь. Даже если не всегда получается".Но Чон не говорит. Чон никогда не говорит. Чон говорит только "это твои обязанности", "ты ничего не делаешь", "бездельник", "сидишь на шее". Гук смотрит на свой телефон. На экране план. Тот самый, который он готовил несколько дней. Вычитывал, переделывал, сверял с цифрами, совал под нос Чимину, чтобы тот проверил на ошибки. Потратил вечера, которые мог провести в клубе, с кем-то, кто не смотрит на него как на обузу. "А зачем? - думает Гук. - Зачем я вообще стараюсь?" Уголки губ дёргаются в попытке привычной усмешки - той, которая спасает всегда. Но не сегодня. Сегодня усмешка выходит кривой, горькой, и вместо бравады в ней читается что-то совсем другое. Боль. — Ясно, - тихо говорит Гук. Голос звучит ровно, но в этой ровности слышится напряжение. Как струна перед тем, как лопнуть. - Значит, то, чем я занимаюсь, действительно выглядит как безделье. - Он не спрашивает. Он констатирует. И в этом «констатирует» - принятие. - Или ты просто и не желаешь увидеть обратное. - "Даже если бы я тебе в лицо сунул результат своей работы, ты бы не удосужился поднять свой чертов взгляд." Парень проводит рукой по волосам - откидывает чёлку, хотя она и так не падает на глаза. Просто нужно куда-то деть эту дрожь в пальцах.  — Знаешь, Чон, - голос Гука становится тише, но не мягче. В нём появляется та самая колючая нотка, которую он обычно прячет за наглостью. - Я ведь правда стараюсь. Не для тебя даже. Для нас. Для дела. Но ты никогда этого не увидишь. Потому что тебе проще думать, что я бездельник. Так тебя ничего не грызёт. Он не ждёт ответа. И не смотрит, повернулся ли брат. Просто разворачивается и идёт обратно к дивану. Садится. Берёт телефон. Но не листает ленту - смотрит на план, на вылизанные строчки, на расчёты, которые перепроверял три раза. "Хобби", - думает Гук. - "Ну что ж. Значит, хобби". Внутри пустота, которая приходит, когда ты вложил в что-то душу, а тебе сказали: "Не старайся, всё равно не выйдет". Хотя, Гук в глубине души уверен, что у него бы все вышло, если бы Чон так старательно не пытался убедить всех, и, в первую очередь, себя, в обратном. Пальцы сжимают телефон чуть сильнее. Гук закрывает глаза на секунду - и снова открывает. Делает вид, что ничего не случилось. Как умеет. Как всегда. Но внутри что-то щёлкает. И это «что-то» - последний щелчок перед тем, как маска треснет окончательно. Какого чертра его брат, человек, который должен был быть самым близким в этом гребаном мире, говорит Гуку самые обидные вещи?.. — Ага. Очень интересно. - безэмоционально бубнит парень, - Ты наши документы даже в руки не берёшь. Каким образом ты стараешься? - Чон скептически приподнимает бровь. — Можешь даже не начинать свою тираду, я не буду слушать. Хотя бы потому, что нужно хотя бы иногда заниматься чем-то полезным, а не просто приходить утром в офис чтобы попить кофе и уезхать домой. — Если ты не видишь, что я работаю, или не хочешь видеть - это не моя проблема. - Гук уже и не чувствует, что сжевал щеку изнутри, пока слушал брата. -  Моя проблема, если что, обстоит в том, что у нас появился конкурент. Ким Тэхён. И это твоя проблема тоже. В твоих же интересах выслушать меня, а не закрываться, играя в великого страдальца. И не нужно вымещать на мне усталость. Гук серьёзно и официально отрезает каждое слово. Так бывает, когда дело касается работы и его знатно вывели из себя.  — Так ты покажи, что ты работаешь, а не только говоришь. Посидел бы ты хоть раз за «бюрократией». Я бы посмотрел, как бы ты вымещал свою усталость. Может, я тоже хочу весь день валяться на кровати? Только вот я упустил момент, когда это вдруг стало в интересах компании? - Чон вскипает ещё сильнее, отставляя кружку с кофе на стол. Или, правильнее сказать, с психом откидывая. По кухне разлетается назойливый звон. Гук не отвечает сразу. Не может. Горло сдавливает так, что любое слово застревает где-то в груди, превращаясь в колючий ком.  — А я не работаю, - тихо повторяет Гук. Голос звучит ровно - слишком ровно, будто он выжимает из себя каждое слово через силу. - Не работаю, да? Он делает шаг вперёд, не агрессивно, нет. Скорее неуверенно, как человек, который идёт по тонкому льду. — Да ты хоть знаешь,  сколько времени я потратил на этот план? - продолжает Гук. В голосе появляется дрожь. Едва заметная, но если слушать, то невозможно не услышать. Чтож, хоть тут, то, что Чон намеренно звукоизолируется сыграет на пользу Гуку. - Ты хоть раз видел, чем я занимаюсь, когда ты на работе? Нет. Потому что ты меня не видишь. - пытается достучаться парень. -  Ты вообще меня не видишь, Чон! Он сжимает телефон в руке так, что экран упирается в ладонь, а края впиваются в кожу. Больно. Но это хотя бы немного отвлекает от того, что творится внутри. — Ты думаешь, я лежу на диване дома, потому что мне плевать? - Голос начинает ломаться. - Я лежу на этом диване, потому что я устал. Устал от того, что каждый мой шаг - под подозрением. Устал от того, что всё, что я делаю, обесценивается ещё до того, как ты это увидишь. Устал от того, что я для тебя - обуза. Лишний груз. Который надо терпеть. Думаешь, этого не видно?! Он замолкает на секунду - перевести дыхание. Но дыхание не слушается, грудь ходит ходуном, и Гук ненавидит себя за эту слабость. За то, что не может сдержаться. За то, что Чон снова его достал - достал до самого дна, куда никто не должен заглядывать. А Чон слушает. Всё это время он стоит спиной к брату, вновь сжимая кружку с кофе так, что пальцы уже онемели. Голос Гука - сначала ровный, потом срывающийся, потом почти беззвучный - врезается в спину, в затылок, в самую макушку. Каждое слово - как точный удар. Он хочет обернуться. Хочет сказать что-то резкое, но слова застревают в горле. Потому что в голосе Гука сегодня нет привычной наглости. Нет той колючей бравады, за которую можно зацепиться и оттолкнуться. Есть только боль. Усталая, выношенная, та, которую годами замалчивали, а теперь она вырвалась наружу - и звучит так, что Чону становится по-настоящему страшно.  "Я не знаю. Я не знаю, почему я так с тобой... - хочет сказать он, но мне может даже пошевелиться. Ему страшно обернуться на брата. Страшно посмотреть ему в глаза. Увидеть в них разочарование. Или не увидеть ничего... - Просто я привык, что всё на мне. С детства. Когда отец умер, когда мы жили у дяди... Я привык, что мне нельзя ошибиться, я привык закрываться, чтобы не показывать свою слабость, а теперь выливаю ее в агрессии. На тебя, потому что ты всегда рядом..." Чон сглатывает. Горло дерет. — Знаешь, почему я действительно глуп? - Гук криво усмехается - уголком губ, болезненно, натянуто. - Что я, кажется, все это время продолжал таить надежду, что однажды ты мной будешь, блять, гордиться. - Он сглатывает. Горько. Сухо. -  Хорошо, что я сейчас понял, что этому все же не бывать. Потому что я не ты. Я не идеальный, не ответственный. Я тот, кого надо контролировать. Тот, кого надо терпеть. - он замолкаетна секунду. - Если так подумать, то это ты сделал меня таким. Это ты убил во мне все хорошее, заставив поверить всех, да даже самого себя, что я исчадие Ада. Так стало проже жить? А, брат? - повышает голос Гук, горько сводя брови. - Тебе, наверное, да. - парень делает пару шагов назад, отводя взгляд.  Внутри - пустота. Такая, что слова уже не нужны. Потому что что бы он ни сказал, Чон всё равно не услышит. Или услышит, но не так. Как всегда. Даже сейчас он стоит отвернувшись. Наверное, ему проще даже сейчас сделать вид, что Гука здесь нет. Гук опускает взгляд - на телефон, на свои руки, которые мелко дрожат. Смотрит на рабочий план, который ещё пару минут назад казался ему чем-то важным, чем-то, что может изменить их отношения, их бизнес, их жизнь. А теперь - просто бессмысленный набор слов на экране. — Ладно, - тихо говорит он, и в этом «ладно» столько усталости, что хватило бы на десятерых. - Пусть так.  Он не хочет больше спорить. Не хочет доказывать. Не хочет, чтобы Чон видел его таким - разбитым, жалким, на грани. Потому что это единственное, что он может контролировать сейчас - свой уход. Своё молчание. Свою боль, которую он заберёт с собой, чтобы не размазывать по полу перед братом. — Я пошёл, -  бросает Гук, даже не глядя на Чона. - Тебе же легче будет. Он разворачивается и идёт к выходу. Медленно, будто каждое движение причиняет физическую боль. Телефон зажат в руке - там, где остались его надежды на то, что сегодня всё будет иначе. Но ничего не случилось. Всё осталось как прежде. Между ними пропасть, которую не перепрыгнуть. У двери Гук останавливается на секунду. Не оборачивается. Просто замирает, чувствуя, как что-то горячее подступает к глазам. Он зажмуривается - резко, до звёздочек в глазах - и проглатывает это «что-то» вместе с гордостью, которая трещит по швам. — Знаешь, Чон, - говорит он в пустоту. Не зная, слышит ли его брат. А если слышит, то слушает ли... Хотя, уже почти что плевать. - Я бы многое отдал, чтобы ты хоть раз на меня посмотрел не как на проблему. А просто как на брата. Который старается. Даже если у него не всегда получается. Как я смотрел на тебя. Но сейчас, я тебя... ненавижу. Он не ждёт ответа. Потому что ответа всё равно не будет. Открывает дверь и выходит в темноту. Пусть ноги ведут его куда хотят. Пусть горечь мыслей улетучится сейчас или превратится в физическую усталось. Ему нужны силы чтобы набраться смелости, ведь в следующий раз, когда он вернется в эту квартиру - забрать вещи. И больше ничего и никто его тут не удержит. Когда дверь хлопает, Чон наконец поворачивается. Пустая кухня. Холодный кофе в кружке. И где-то в коридоре - удаляющиеся шаги. — Гук, стой. - зовет он. Тише, чем хотелось бы. Голос не слушается. Срывается. Чон делает шаг к выходу, потом второй. Останавливается на пороге кухни, глядя в коридор - там уже никого. Только приоткрытая входная дверь и полоска холодного света из подъезда. Ноги будто налились свинцом. Но внутри - в груди, где-то под рёбрами - что-то ломается. Болезненно и с хрустом. Он медленно шагает в зал, опускается на подлокотник дивана - тот самый, где какое-то время назад лежал Гук с телефоном. Чон проводит ладонью по ткани, чувствуя холод, и закрывает глаза, трет лицо ладонями - сильно, до красноты. Как будто можно стереть сожаление и свою идиотскую привычку всё усложнять. Чон сжимает пальцы в кулаки, разжимает. Смотрит на свои руки - те самые, которые только и делают, что подписывают бумажки, считают чужие деньги, решают чужие проблемы. И впервые думает: а когда в последний раз он делал что-то для Гука? Не в интересах компании, не для бизнеса, не для сохранения лица. А просто для брата, который когда-то смотрел на него с таким доверием, что у Чона сердце разрывалось.  Он не должен был слышать того, что Чон ему наговорил. Он не заслужил этих слов, ни сегодня, ни когда либо вообще не заслуживал. Чон встаёт. Подходит к окну, смотрит в темноту. Где-то там, холодным вечером, бродит его брат. Тот, который сказал «ненавижу». И Чон впервые верит - не в то, что Гук его ненавидит. А в то, что Гук имеет на это полное право. "Я дурак, - думает он. - Самый большой идиот. Потому что никогда не говорил как люблю его. Потому что зациклился на себе. Потому что построил личность на травме"... Чон не знает, захочет ли возвращаться Гук. Но знает одно: если сегодня он потеряет брата - это будет та цена, которую он не сможет заплатить. Остается только ждать, сидя в вечерней полутьме и сверлить взглядом стену. *** Чимин давно перестал быть просто менеджером для компании "Чон". Наверное, он перестал им быть в тот самый момент, когда впервые остался с братьями после полуночи, не разбирать в офисе бумажки, а поболтать по душам. Или когда впервые пришёл в гости не по работе, а просто потому, что Гук позвал смотреть фильм. Или когда Чон молча поставил для него кружку на стол, не спрашивая, какой кофе он любит, потому что уже знал. Для Гука, в частности, Чимин стал братом. Тем самым, которого у Гука, в сущности, никогда не было. Не потому, что Чон плохой брат. Чон просто… другой. Он старший, он тот, кто тащит и контролирует. С ним Гук всегда в позиции младшего, ведомого, того, кто должен слушаться и оправдывать. Чимин не такой. Чимин не нависает, не давит авторитетом, не смотрит свысока. Он садится рядом и слушает. Действительно слушает, когда Гук несёт какую-то чушь про тачки, про клубы, про очередного парня, который ничего не значил. Чимин может слушать часами, и Гук знает, что Пак не осуждает. Не станет читать нотаций. Иногда он смеётся искренне, так, что Гук сам начинает улыбаться сквозь всю свою браваду. Иногда молчит, и это молчание тёплое, как одеяло, в которое можно закутаться, когда мир слишком громкий. Чимин - это тот, к кому Гук может прийти в три часа ночи и просто выдохнуть: "Чим, я, кажется, облажался". И Пак не спросит "где ты был?", не начнёт воспитывать. Он просто откроет дверь, посторонится и скажет: "Проходи. Чай будешь? Или что покрепче?". Для Гука Чимин - это безопасность. Это человек, с которым можно просто быть. Уставшим, злым, растерянным, смешным. И не бояться, что тебя за это разлюбят. Потому что Чимин любит не за что-то. А просто. Как брат. Который всегда на твоей стороне, даже когда ты неправ. Для Чона же Чимин стал чем-то большим, чем лучший друг, и чем просто партнёр по работе. Он стал… домом? Звучит странно для человека, который привык быть опорой для всех, казаться непробиваемым. Чон не умеет быть слабым. Он не умеет просить о помощи, не умеет жаловаться, не умеет показывать, что ему страшно или больно. Он умеет только сжимать зубы и идти вперёд, пока не упадёт. И иногда - падает. Не физически, а где-то внутри. И тогда ему нужен кто-то, кто не будет говорить "я же говорил", не будет лезть с советами, не будет требовать от него быть сильным. Чимин не требует. Чимин просто оказывается рядом. Пододвигает чашку с кофе. Молча кладёт руку на плечо, когда Чон зависает над бумагами слишком долго. Остаётся в офисе после всех, чтобы помочь доделать отчёты, но при этом ни слова не говорит о переработках. Просто улыбается своей мягкой, чуть лукавой улыбкой, от которой у Чона почему-то отпускает грудь. С Чимином Чон может молчать. Часами. И это молчание не давит, не требует заполнить. Потому что Чимин всё равно понимает. Или не понимает, но принимает. И это, наверное, главное. Чон не говорит Чимину "я тебя люблю". Он вообще редко говорит что-то личное, предпочитая действия словам. Но Чимин читает его без слов. По тому, как Чон смотрит на него на общих встречах - чуть дольше, чем нужно. По тому, как Чон защищает его перед Гуком, когда тот чересчур резко шутит. По тому, как Чон ищет его взглядом в толпе, и когда находит - чуть заметно расслабляется. Для Чона Чимин - это тот, с кем можно позволить себе быть не идеальным. Не "старшим братом", не "директором", не "тем, кто всё решает". А просто собой. Уставшим. Растерянным. Даже слабым. И не бояться, что это используют против него. Чимин - это человек, ради которого Чон готов переступать через свою гордость. Ради которого он впервые за долгое время задумался о том, что, может быть, стоит отпустить контроль. Не потому, что кто-то требует, а потому что рядом с Чимином хочется быть счастливым. Не правильным. Просто счастливым. А для Чимина братья Чон стали семьёй. Не идеальной, не гладкой, с вечными ссорами, недопониманием, с их дурацкими качелями, от которых у него самого иногда голова идёт кругом. Но своей семьей, и безопасным местом. Той, где он нужен. Где его любят. Не за полезность, не за то, что он всё организовывает, а просто за то, что он есть. Чимин знает, что Гук прибежит к нему в любую минуту, когда станет слишком больно. Знает, что Чон будет молча сидеть рядом, когда Чимину самому захочется выть от усталости. Знает, что в этом странном, сломанном, но таком родном мире он занимает своё место. Не менеджера. Не стороннего наблюдателя. А кого-то важного. Кого-то, без чего эти двое не смогут дышать, даже если никогда не признаются в этом вслух. Чимин - это связующее звено. Тот, кто переводит с языка Чона на язык Гука. Тот, кто не даёт им разлететься в разные стороны, когда всё идёт не так. Тот, кто напоминает им, что они семья. Даже когда сами забывают. И, возможно, Пак таит надежду, что однажды станет для Чона не просто "кем-то большим", а всем. Но это будет потом.  А пока, он, сжимая в руках пакет с тортиком заходит в квартиру братьев. Странно, только, что дверь открыта, так что Чимин просто застывает на пороге и прислушивается.  — Ребята! - окликивает он в пустоту, - Что-то у вас подозрительно тихо сегодня!  Менеджер проходит в зал, где должен сейчас, по идее, находиться отдыхающий после работы Чон, а с ним и Гук. Посидят по-свойски, отдохнут, а то сегодня Чон был уж слишком взвинченным, Чим переживает, чтобы эти оба не наломали дров.  Но на диване сидит почему-то только старший из братьев, в полутьме, выглядит как-то потерянно и разочарованно, глядя на появившегося и проходящего вглубь с пакетами Чимина.  Комната едва освещена остатками закатного солнца. Пак делает пару шагов к Чону молча, оценивает его состояние. Догадаться что здесь произошло несложно. Вопрос только в том, насколько все серьезно в этот раз. А судя по сдержанности мужчины - достаточно. Пак ничего не говорит, просто аккуратно ставит пакет с тортом на столик, а сам присаживается рядом, кладя руку на плечо Чона, слегка сжимает, направляет внимательный взгляд, мол "Не переживай, я тут. Слушаю." — Он ушел, - коротко говорит Чон, аккуратно поднимая опустошенный взгляд на Чимина. - Сказал, что ненавидит меня. - тише добавляет мужчина, прослеживая как у Пака слегка замирает дыхание от этих слов, а затем снова устремляет голову в пол. - Я проебался. В комнате повисает тишина. Она звенит у Чона в ушах, отражается эхом во тьме его мыслей и становится только громче. Чимин же в этот момент лишь тихо вздыхает, приобнимая отрешенного мужчину. — Гу быстро остынет, - шепчет он как можно ласковее, но выходит слегка вдумчиво. - Ты же знаешь, он сказал не то, что хотел. - Пак поглаживает чужие плечи большими пальцами. Темнеет быстро, так что во тьме, охватившей комнату, Чимин плохо может различить лицо рядом и эмоции на нем, поэтому он тянется к настольной лампе. Зал озаряет теплым приглушенным светом. Чону становится дурно от того, как говорит Чимин. Нежно. Понимающе. Вцелом, как всегда. И от этого мужчине еще хуже. — Нет, я серьезно! - восклицает Чон, заглядывая в заблотливые глаза. Черт. И почему в них так много тепла даже сейчас? - Чим, я более чем уверен - в этот раз он сказал именно то, что хотел! - прячет лицо в ладонях, устало потирая глаза. - Я правда... был таким мудаком все это время. Я всегда думал, что забочусь о нём, но, блять, это контроль... он только мешал. - Чимин молчит. Не перебивает. Только чуть поворачивает голову, давая понять, что слушает. Голос Чона становится тише, и в этой тишине проступает что-то совсем незнакомое- растерянность. - Он сказал мне сегодня "Ты меня не видишь". И я… я не смог ничего ответить. Потому что он прав. Я застрял в прошлом. Я все еще видел его маленьким мальчиком, который вечео влипал в истории... А он вырос. И я не заметил. - Чимин осторожно кладёт ладонь на его руку, не навязчиво, просто чтобы обозначить своё присутствие. Чон не отстраняется. -  Я говорил ему, что он ничего не делает, что он бездельник, что компания держится на мне. А он, кажется, готовил план. Против Тэхёна. Неделю, наверное. Переспрашивал у тебя, уточнял цифры, вникал. - Чон криво усмехается, горько, с самоиронией. - А я даже не посмотрел. Даже не дал ему шанса. Потому что проще было вылить всё на него, чем признать, что я сам не справляюсь. Он поворачивается к Чимину и смотрит в глаза. В его взгляде нет привычной твёрдости. Только усталость, боль и какое-то очень хрупкое, почти детское сожаление. — Я ведь правда люблю его, Чим. - Чон говорит это так, будто признаётся в чём-то постыдном. - Не как брат даже. Просто… он - часть меня. Если с ним что-то случится, я… я не знаю, что буду делать. Но при этом я его душил. Всё время. Своим контролем, своими замечаниями, своим вечным "ты не так, ты не умеешь, ты не стараешься". Я думал, что воспитываю. А я просто… ломал его. Голос срывается. Чон замолкает, трет переносицу, пытаясь справиться с комом в горле. Чимин не говорит "всё будет хорошо". Не обещает того, в чём не уверен. Он просто сжимает ладонь Чона чуть крепче, и это "крепче" говорит больше любых слов. — Знаешь, что самое страшное? - Чон снова смотрит в пустоту, на танцующие на экране тени. - Он сказал, что ненавидит меня. И я впервые не захотел спорить. Потому что он прав. Его ненависть - это не его проблема. Это моя. Я сам её вырастил. Годами. Каждым словом, каждым вздохом разочарования, каждой фразой. Он наклоняется вперёд, опускает голову, сцепляет пальцы в замок на затылке. Поза человека, который несёт на себе слишком много. — А он просто хотел, чтобы я им гордился, - шепчет Чон куда-то в пол. - И я даже не сказал ему спасибо. Ни разу. Чимин молчит долго, давая Чону время пережить эту минуту, не торопя, не залезая с советами. Потом тихо говорит: — Ты понял это сейчас. Это уже много. — Много ли? - Чон поднимает голову, и в его глазах блестит что-то, похожее на влагу. - Он сказал, что ненавидит, Чим. Я не знаю, смогу ли я это исправить. — Сможешь, - Чимин говорит это спокойно, уверенно, без капли сомнения. - Потому что он любит тебя. Так же сильно, как и презирует. Просто вы оба забыли, как говорить об этом. Не на повышенных тонах, а по-человечески. Чон смотрит на него долго, вчитываясь в каждое слово, будто пытается поверить. — Ты поэтому здесь? - спрашивает он тихо. - Чтобы напоминать мне, что я не чудовище? — Я здесь, потому что ты мой друг, - Чимин мягко улыбается. - И потому что я знаю: ты не чудовище. Ты просто устал. И запутался. Но ты не злой. Ты любящий. Просто иногда любовь принимает уродливые формы. Чон выдыхает - долго, с дрожью. И первый раз за вечер его плечи чуть-чуть опускаются. — Как мне вернуть его, Чим? — Скажи ему это. Всё, что ты сказал мне. Не завтра, не через неделю. Как только увидишь. Обними и скажи - "прости, я был неправ." Чон закрывает глаза. Кивает. И в этом кивке - обещание. Не себе. И не Чимину. Гуку. *** Через час они всё ещё сидят на диване, плечом к плечу. Гул телевизора где-то далеко, свет приглушён, на столике - две пустые банки из-под пива и третья, недопитая. Торт остался забыт в холодильнике за ненадобностью. Чон выглядит иначе, чем час назад. Не то чтобы спокойным - скорее опустошённым, но с той опустошённостью, после которой приходит облегчение. Как будто выпустил наружу что-то, что гнило внутри годами. Чимин молчит. Не давит. Просто сидит рядом, и его присутствие - ровное, тёплое - помогает Чону не провалиться обратно в эту тягучую самокритику. — Чим, - Чон поворачивается к нему. В глазах - усталая, но искренняя благодарность. - Спасибо. Правда. Я бы… не знаю, что бы я делал, если бы ты не пришёл сегодня. Опять бы накрутил себя до полуночи, а на утро снова сорвался бы на Гука. Ты как… предохранитель какой-то. Или якорь. Не знаю. Чимин мягко улыбается, чуть касается его плеча. — Всегда пожалуйста. Для того и нужны друзья. Ну, или… - он запинается на полуслове, но решает не договаривать. Чон смотрит на него с минуту, потом отводит взгляд в сторону, на окно, за которым давно уже ночь. Задумчиво, почти про себя, бормочет: — Интересно, сколько ещё вещей, в которых я проебался? - Он горько усмехается, качает головой. - С Гуком - понял. С работой - может, тоже не идеал, но там хоть как-то держусь. А в остальном? - Чон замолкает, и в паузе повисает что-то ещё, недосказанное. Он смотрит на свои руки, потом переводит взгляд на Чимина. - Сколько всего я упустил, потому что боялся? Или не замечал? Или привык думать, что всё и так нормально? Чимин слушает. В груди - знакомое тепло и лёгкое волнение. Потому что вопрос "сколько ещё вещей" звучит как приглашение. Или как открытая дверь, в которую можно войти, если хватит смелости. Он делает вдох - чуть глубже обычного - и отвечает, глядя Чону прямо в глаза: — Например, нас с тобой. Тишина. Не та, что давит, а та, что звенит. Как струна, которую наконец тронули пальцем. Чон замирает. В его голове этот ответ звучит одновременно как гром среди ясного неба и как то, что он знал всегда. Просто не позволял себе думать. — Что? - переспрашивает он тихо, но в голосе нет удивления. Есть только просьба повторить, чтобы убедиться, что не послышалось. — Ты спросил, сколько ещё вещей, в которых ты проебался, - Чимин говорит ровно, но уголки его губ чуть дрожат. — Я отвечаю: мы с тобой. Мы могли бы начать встречаться уже давно. И ты это знаешь. Я это знаю. Мы оба делаем вид, что ничего не происходит, потому что удобно, потому что страшно, потому что "а вдруг не получится". Но мы уже есть друг у друга. Просто без названия. Чон смотрит на него долго. Очень долго. В голове - карусель из "а вдруг", " а что если", "а правильно ли". Но где-то под всем этим - тихая, уверенная правда: Чимин прав. Как всегда. — Ты серьёзно? - спрашивает Чон, и в его голосе наконец прорезается не усталость, а живое, настоящее. - Ты сейчас… предлагаешь мне встречаться? Прямо здесь, после всего этого разговора про Гука, про мои косяки, про то, какой я мудак и тиран? Чимин усмехается - мягко, без капли насмешки. — Чон, ты не мудак. Ты человек, который только что признал свои ошибки перед братом и готов их исправлять. Это не мудачество. Это взрослость. - Он чуть наклоняется ближе. - Лучше момента не придумать. Ты сейчас настоящий. Ты — просто ты. И я хочу быть с этим "ты". Не с директором, не со старшим братом, а с Чоном. Который пьёт пиво на диване и переживает за брата. Тебе идет быть собой, ты знал? Чон выдыхает. Шумно, протяжно - как человек, который наконец разрешил себе упасть, зная, что его поймают. — Чим, - говорит он, и голос чуть сел. - Я даже не знаю, как это делается. Встречаться. По-настоящему. Я привык всё контролировать, а тут… контроль не нужен... это страшно. — Я знаю, - Чимин берёт его руку - просто, без лишней театральности, переплетает пальцы. - Поэтому я и предлагаю. Не ты мне. Я тебе. Чтобы ты не думал, что это ты опять должен всё решать. Иногда кто-то другой может сделать первый шаг. Чон смотрит на их сцепленные руки, потом переводит взгляд на лицо Чимина. На его мягкую улыбку, на глаза, в которых нет ни капли сомнения. — Ты всегда знаешь, что сказать, - шепчет Чон. — Не всегда. Но сейчас знал. Чон подносит их сцепленные руки к губам - почти неосознанно, будто в полусне - и коротко целует тыльную сторону ладони Чимина. — Давай попробуем, - говорит он. И впервые за долгое время в его голосе нет ни капли сомнения. - Только предупреждаю: я, наверное, буду много косячить. — А я буду рядом и говорить тебе об этом, - Чимин улыбается шире. - Не потому, что хочу тебя задеть. А потому, что люблю. — Люблю, - эхом отзывается Чон. Слово выходит непривычным, но не чужим. Будто оно всегда было там, просто лежало глубоко и ждало своего часа. Чимин чуть сжимает его руку, и они сидят так - молча, но это молчание уже совсем другое. Не тяжёлое, не давящее. Оно тёплое, обещающее, полное того, что не нужно выражать словами. И, может быть, завтра и с Гуком всё наладится. Но сегодня - сегодня Чон и Чимин сделали свой шаг. Маленький, тихий, без свидетелей. Но самый важный для них двоих.