Гниение

Гладкое золото кольца в кармане кожаной куртки казалось сейчас неестественно тяжелым, будто побрякушка весила добрый килограмм. Сколов сжал пальцы в кулак, глядя перед собой на серую стену стоящего напротив дома. Упорно стараясь не замечать Никифорова. Тот, в свою очередь, застыл рядом словно бледное мраморное изваяние. Горький дым его дешевой сигареты тянулся вверх тонкой ровной струйкой, почти не колышемый из-за тяжелого и пропитанного сыростью вечернего воздуха. В голове сейчас творился полный бардак. "Ростов". Это слово, брошенное посреди делирия, вскрыло старый, давно, казалось, заживший, нарыв. Никифоров не мог знать правду. Никто не мог. Только он сам. Жаркие пыльные улицы… Темный лес… Старая квартира какой-то бабки… Очень бы не хотелось, чтобы дотошный психолог со своими бледными глазами-рентгенами начал ворошить то прошлое и ту правду. Оставалось лишь списывать это на бред температурящего разума. Герман скосил взгляд вбок, планируя оборвать затянувшееся молчание, но слова застряли в горле. Роман сейчас не просто стоял на месте, он, с легкой улыбкой на потрескавшихся губах, медленно, едва заметно раскачивался, словно надломленное дерево под порывами ветра. Светлые волосы слиплись от пота и грязными прядями липли к вискам, а белая кожа в вечернем полумраке приобрела какой-то совсем уж пугающий синевато-серый оттенок. — Ром, хорош дурить, — буркнул Герман, нервно стряхивая пепел на мокрый бетон, — поехали в больницу. Роман не ответил. Вообще никак не отреагировал на упоминание больницы, хотя обычно это выводило его из себя. Тлеющая сигарета, зажатая между покрытыми коркой губами, опасно накренилась, длинный серый столбик сигаретного пепла сорвался вниз, исчезая в луже у ног. А в следующий момент Герман увидел, как веки напарника медленно, словно в замедленной съемке, поползли вниз, окончательно закрывая выцветшие, пустые глаза. Измученное тело, до этого как-то справлявшееся с тем, чтобы держать Никифорова в вертикальном положении, просто сдалось. Колени подогнулись и он, беззвучно, начал заваливаться боком на острый угол ржавых перил. — Мать твою, Рома! — сигарета Сколова полетела куда-то в темноту. Сработали рефлексы. Он рванул прежде, чем в сознании успел созреть даже намек на панику. Широкая ладонь перехватила Никифорова за воротник куртки, а вторая рука обвила хрупкую, тонкую талию, слегка, ненамеренно, залезая под свитер, касаясь раскаленной, как ему казалось, кожи. Роман рухнул на него и оказался пугающе, неестественно легким. Голова в последний раз бессильно мотнулась и упала Сколову на грудь. От него, даже под всеми слоями одежды, исходил страшный, сухой жар. Он дышал часто и прерывисто, мелкими судорожными глотками. — Ромка, очнись, — Герман аккуратно, стараясь не повредить эти хрупкие, будто хрустальные, кости, опустился вместе с ним на корточки, удерживая на весу обмякшее тело, не давая соприкоснуться с холодным, залитым грязной водой бетоном. "Это то, чего ты хотел?" — на мгновение пронеслось у него в голове. Липкая и холодная паника полоснула по натруженным после тренировки мышцам. Герман выругался, одной рукой придерживая тело Никифорова, а второй судорожно полез в карман. Пальцы-таки наткнулись на то, что он и искал. Экран телефона ярко вспыхнул, высвечивая время, без двадцати минут восемь, и обои, которые Света заставила поставить — совместное фото с прошлого отпуска. Герман разблокировал телефон, едва не выронив его на землю, и забил в строке цифры для набора скорой. — Давай же Рома, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, прижимая трубку к уху. В динамике послышались долгие, равнодушные гудки. В этот момент тело в его руках тяжело, со свистом, вздохнуло. Никифоров дернулся, его веки затрепетали, приоткрывая мутные, лишенные фокуса, серые глаза. Первое, что он попытался сделать — опереться на ржавые перила, но ладонь предательски соскользнула и он снова всем своим скромным весом навалился на германову широкую грудь. — Отставить… скорую, — хриплый голос Романа прозвучал как шелест сухой травы. Он попытался поднять руку, чтобы перехватить телефон, но пальцы лишь слабо провели по запястью Сколова, — сбрось, Гера, сбрось, кому говорю… — со всей агрессией, что он сейчас мог себе позволить, повторял Никифоров. — Ты совсем больной? — Герман даже не заметил, как перешел на крик, но трубку от уха, все же, убрал, так и не дождавшись ответа оператора, — ты только что чуть не улетел головой в асфальт. У тебя тридцать девять и три, Никифоров! Тебе в реанимацию надо, а не ростовский след искать! Роман судорожно вздохнул, на губах снова выступила капля темной крови. Он упрямо, борясь со своим непослушным телом, попытался пихнуть Германа в грудь. Сколов знал, он ненавидел чувствовать себя слабым. А еще больше ненавидел чувствовать себя зависимым. — Если приедет скорая, они снова заставят пойти к психиатру… они запрут меня в дурку, Гер, — бредил Никифоров. Но спорить с ним было бы бесполезно. К тому же, Сколов не мог поклясться, что Роман не прав на все сто процентов. — И что ты предлагаешь? — процедил Герман, все еще держа Романа за костлявое, даже сквозь куртку, плечо, потому что стоять самостоятельно тот явно еще не мог. Дрожь не унималась ни на секунду, — сдохнуть прямо здесь? На коврике для ног? Чтобы я потом Свирскому твой труп предъявлял? — Домой, — Роман поднял на него свои пустые, серые, даже в какой-то мере жалобные, глаза, в которых сейчас горел лихорадочный, неестественный блеск, — отвези меня домой. Отлежусь. Температуру собью… в морозилке водка лежит… — Ты рехнулся или издеваешься?! Какая к черту водка? — Герман зажмурился, переводя дыхание, и убрал телефон обратно в карман. Он тяжело вздохнул, чувствуя как холодный питерский воздух остужает его собственное разгоряченное тело и нрав. — Ладно, но если ты отбросишь копыта у меня в машине, то я тебя еще и придушу вдобавок, — Сколов покрепче перехватил Никифорова, подмышку, фактически волоча его к припаркованному неподалеку внедорожнику, — эх, ты, чучело белобрысое. Машина тронулась с места, резко рассекая колесами глубокие лужи. В салоне мгновенно установился тяжелый, удушливый запах. Сырая, промокшая, ткань пуховика, нагретая кожа сидений, застарелый запах сигаретного дыма и этот тонкий и в то же время пугающий душок водки, исходящий от Никифорова. Герман выкрутил печку до упора, горячий воздух с шумом ударил в лицо, но Роман этого, казалось, даже не заметил. Его продолжало колотить и зубы глухо стучали друг об друга. Он сидел, уже не пытавшийся показать свою силу, вжавшись в переднее пассажирское кресло, обхватив себя тощими руками. Белесые волосы грязными сосульками облепили лоб. Яркая голубая куртка, его обновка после, непонятно куда девшегося серого пальто, сейчас выглядела, скорее, как саван на живом мертвеце. Город за окном расплывался неоновыми пятнами горящих вывесок и чужих фар. Герман сжимал руль до хруста в суставах. В голове, перекрикивая грозный шум мотора, набатом било слово: "Ростов". Сколов снова бросил короткий взгляд на напарника. Никифоров полулежал, закинув голову на подголовник сидения, веки его были приоткрыты, но взгляд оставался пустым, устремленным в потолок салона. Он давно уже балансировал на грани жизни и смерти, но никогда так буквально. Сейчас, чтобы сойти за труп, ему достаточно было всего-то слегка остыть. "Если он докопается, — в голове промелькнула эгоистичная мысль, — мне конец, — он остановился на секунду, —но должен ли я ему мешать или я это заслужил?" На приборной панели внезапно беззвучно завибрировал телефон. Экран вспыхнул. "Светочка". Герман замер, на мгновение даже забыв, что ведет машину. Даже эта вибрация резала монотонную тишину салона, словно хирургический скальпель. Он уже было собирался снять трубку, когда заметил, что Никифоров судорожно дернулся от звука и застонал, посильнее зажмуривая глаза. Чертыхнувшись, Сколов нажал на кнопку, лишая телефон возможности даже вибрировать, но сбрасывать вызов не стал. "Потом напишу ей СМС-ку" — подумал он. — Эй, — негромко позвал мужчина, — ты там живой? Смотри мне, не отключись. Мне тебя на руках тащить, без лифта, как-то не хочется. — Я… в порядке, — едва шевеля губами прошептал Никифоров, капля крови с губы стекла на подбородок, — мысли… очень громкие мысли… не могу… так… больше… — Успокойся, — он едва заметно, свободной рукой, провел по его плечу, — сейчас приедем в твой склеп, залью в тебя лекарств и сможешь поспать. Внедорожник пролетел очередной перекресток, уходя вглубь бледных, глухих дворов. Старый, давно не ремонтированный, подъезд встретил их облупившейся зеленой краской, бьющим в нос запахом сырости, тянущимся из подвала, и блеклым светом одинокой лампочки, свисающей на почти полностью оголенном проводе. Никифоров переставлял ноги чисто механически. Его разум, очевидно, уже совсем уплыл в лихорадочный туман и двигался он только потому, что Сколов железной хваткой держал его подмышку, притягивая, почти что, волоча за собой. Герману его напарник показался пугающе невесомым, словно его одежда сейчас весила больше его самого. Хрупкие плечи, с которых он уже успел сбросить намокшую куртку, то и дело безвольно утыкались в грудь Сколова, а изо рта вырывалось разве что сиплое, тихое и прерывистое дыхание. У нужной двери, он не мог ее забыть, Герман остановился, придерживая обмякшее тело напарника бедром, а рукой принялся искать ключи в кармане его потертых джинс. Пальцы наткнулись на связку, удерживаемую металлическим колечком. Замок поддался без проблем и они, наконец, вместе, почти в обнимку, провалились внутрь. Квартира встретила мертвой тишиной и запахом долго лежащей пыли с нотками чего-то, что Сколов мог охарактеризовать разве что, как запах болезни. Герман дотащил его до спальни, где в кромешной темноте еле как проглядывались очертания старого дивана. — Что ж, приехали, — глухо выдохнул он, аккуратно опуская Никифорова на продавленный матрас. Роман застонал, когда его спина коснулась холодной постели. Сколов, стараясь действовать как можно аккуратнее, принялся стягивать с него голубую куртку, которая все еще частично была натянута на руки. Больной слабо дернулся, пытаясь прикрыться, словно защищая свою честь, но сил на сопротивление совсем не осталось. Руки безвольно упали вдоль туловища. Колотило его так сильно, что зубы стучали друг об друга, с таким пронзительным звуком, что, казалось, прямо сейчас сломаются. Только оказавшись в постели, он тут же сжался тугим комком, подтягивая острые колени к груди в отчаянной попытке хоть немного согреться. — Потерпи, — прошептал Герман, натягивая на того тяжелое одеяло, найденное в шкафу, по самый подбородок. Сколов вышел на кухню, которая, по совместительству, была еще и гостиной, щелкнул выключателем. Желтый, режущий глаза, свет обнажил ту пугающую пустоту, что он старался забыть. Как и раньше, ничего не изменилось. — А я же знал, что ты все врешь, — пробурчал себе под нос он, — но думал, надеялся даже, что ты хоть немного изменишься. На кухне не было никаких следов еды, кроме засохшей половины батона в пакете на заляпанной столешнице. Герман принялся с яростью дергать дверцы кухонных шкафчиков в поисках хоть какого-то намека на медикаменты. На полках царил идеальный порядок и при этом они уже давно успели зарасти грязью. Стаканы, кроме того, что одиноко стоял на столе, казалось, не использовали и, соответственно, не мыли уже, пожалуй, несколько лет. В выдвижном ящике тумбы, что стояла у дивана, обнаружился лишь старый, выцветший блистер каких-то успокоительных, срок которых истек уже с год как, и пачка активированного угля. Никакой аптечки. Ни единой таблетки парацетамола или банального анальгина. По всей видимости, Никифоров действительно не видел нужды в том, чтобы лечиться. Ни от чего. — Проверю, шутил ли, — с едкой, жгущей от желчи, усмешкой он направился обратно на кухню, к холодильнику. Роман не соврал. В морозилке, действительно, сиротливо ждала своего часа запотевшая бутылка водки. Сколов с шумом закрыл морозильную камеру и устало потер ладонями лицо. Мысль об обтирании водкой этого тщедушного, да и к тому же, бредящего, тела вызвала лишь внутренний протест. Да и температура поднялась уже настолько высоко, что народными методами тут было не разобраться. Ему нужна была, скорее, убойная доза жаропонижающего, чтобы просто-напросто не свариться изнутри до того, как наступит рассвет. Он вернулся в спальню. Никифоров лежал неподвижно, но веки судорожно подергивались в попытке открыться, а изо рта вырывался едва различимый тихий шепот. Он все еще бредил. О работе… О Ростове… О "Герке"… Сколов навис над ним, тихо шепчащим, ощущая, как внутри разрастается то самое, тяжелое и липнущее к стенкам желудка, чувство вины. Перед Светой, чей звонок он так и не принял и даже сообщение не написал. Перед этим полу-трупом, что сейчас не мог даже повернуться в кровати и с которым они, кажется, снова начали подпускать друг друга слишком близко. — Ромк, слышишь меня? — тихо позвал Герман, ладонью касаясь горячего лба, — лекарств у тебя нет ни хрена. Я в аптеку мигом сгоняю, тут круглосуточная за углом, я видел. Никуда не вставай только. Никифоров не ответил, лишь глубже зарылся лицом в подушку, бормоча под нос что-то бессвязное. Сколов развернулся, на ходу застегивая куртку, и быстрыми шагами направился к выходу, стараясь не думать о том, что снова оставит Рому одного в этом жутком, слишком уж бюджетном мавзолее, пусть даже на двадцать минут.