Гниение

Жар отступал неохотно, оставляя после себя липкую, ледяную сырость промокшей от пота одежды и пустоту в тяжелой черепной коробке. Он открыл глаза задолго до того, как пасмурное осеннее небо за окном начало потихоньку, робко, светлеть. Как ему показалось, температура успела упасть максимум до тридцати восьми. Однако, это все равно не особо помогало почувствовать себя хозяином в собственном теле. Оно все еще казалось чужим, как и раньше, наспех собранным из плохо подобранных и скрипящих мертвых костей. Колени предательски подогнулись, стоило ему только спуститься на холодный голый пол. Пришлось замереть и снова сесть, впиваясь тонкими пальцами в край матраса, пока комната не прекратила свое тошнотворное вращение. Путь до кухни дался с трудом. Прижимаясь плечом к холодным, обшарпанным стенам коридора, буквально цепляясь за них обеими руками, время от времени, чтобы не рухнуть прямо сейчас, Никифоров медленно двигался на слабый свет. Голова все еще ощущалась чугунной, но мысли, к его великому сожалению, начали обретать более четкий контур. На кухне, над плитой, горела одинокая лампа, тускло подсвечивая столь знакомый силуэт. В этом желтушном освещении, нелепо втиснутый всей шириной своих плеч в узкое пространство между покосившимся столом, на котором красовался распотрошенный пакет из аптеки, и подоконником, сидел Сколов. "На диван сесть религия не позволила?" — Ты чего проснулся? — тихо, почти шепотом, будто боясь разбудить кого-то третьего, спросил он. Никифоров попытался ответить и, возможно, как-то объясниться, но из пересохшего горла вырвался разве что сухой, надрывный кашель. Комната снова сделала резкий оборот и он, изможденный после беспокойного сна, наверняка бы встретился носом с кухонным линолеумом, если бы Сколов не вырос перед ним, как гриб после дождя, в одно мгновение. Он мигом поднялся, возвышаясь над тощей фигурой Никифорова, перехватывая его за оба локтя, крепко, но, при этом, почти что неосязаемо фиксируя его на месте. — Я же говорил тебе, никуда не вставать, — уже не шепотом, а со столь привычной ворчливостью в голосе выдал он, аккуратно разворачивая его обратно в сторону коридора, — куда тебя несет? — Воды… — только это он и смог выдавить из себя, цепляясь за чужие крепкие запястья своими пальцами-сухими ветками. — Сейчас принесу, марш в кровать, — пробурчал Герман. Путь назад занял куда меньше времени. Самостоятельно передвигать ногами, похоже, у него больше не получалось и Сколов практически донес его до спальни. Бережно, словно готовую рассыпаться от любого неправильного прикосновения первую находку юного археолога, опустил обратно на матрас. Поправляя сбитую подушку, он случайно задел кончиками пальцев влажные, слипшиеся от пота волосы на виске Романа. Никифоров нервно сглотнул, отчего пересохшее горло засаднило еще сильнее. Жест, столь напоминающий мимолетное проявление ласки, сбил с толку. Герман, видимо, осознав, что только что сделал, резко отдернул руку и поглубже засунул ее в карман джинс. — Так, значится, — Сколов отошел на шаг, нависая над диваном огромной темной тенью, — у тебя в холодильнике мышь повесилась… или водкой отравилась, тут уж сам решай, — горько усмехнулся он, — ты чем вообще питаешься? — перешел он на более серьезный тон, — духом святым? Роман, без слов, отвернулся к стене, глубже зарываясь в подушку. Его сейчас могло, с минуты на минуту, буквально, физически вырвать от мерзкого ощущения собственной слабости и беспомощности, и от того, как походя и играючись, как ему казалось, Герман сейчас потрошил всю эту уродливую изнанку его не-жизни. — Мне ничего не надо, Гер… иди домой, — глухо бросил он в стену, — и скинь сколько я тебе должен за лекарства. Герман проигнорировал посыл его домой, ответил только на вброшенную реплику о долге: — Заткнись, Никифоров, — раздраженно выдал он, — лежи тихо и не отсвечивай. Я в магазин. Куплю хоть поесть что-нибудь. Телефон на тумбочке, — Никифоров спинным мозгом почувствовал его кивок в сторону мобильного, — если будет совсем плохо, то звони. Понял? Роман лишь едва заметно двинул плечом под толстым одеялом, посильнее зажмуривая глаза. Тяжелые мужские шаги затихли в коридоре, за ним хлопнула дверь. Ключ в замке не повернулся. Дверь осталась открыта. Он снова остался один. Как, собственно, и всегда. Наедине с этой оглушительной, но, какой-то правильной и заслуженной тишиной. Никифоров перевернулся на спину, матрас под ним скрипнул так надрывно, словно в нем было килограммов сто пятьдесят. Каждое мимолетное движение отзывалось тупой болью во всем теле. За это он ненавидел этот сосуд еще сильнее. Ненавидел обтянутую сухой кожей грудную клетку, где сердце давно уже не билось даже при таком испепеляющем жаре. Ненавидел и эту раскаленную от лихорадки кожу, к которой намертво налип свитер, что ни капли не грел. Ненавидел за эту позорную, ломившую каждую кость, слабость. Но сильнее всего он сейчас ненавидел те участки тела, к которым ненароком прикоснулся Сколов. Локти все еще помнили тяжелую, но бережную хватку, а голова — случайное, почти невесомое, движение его, поразительно изящных для такого гиганта, пальцев. Тепло ощущалось ожогом. Чужеродное, пугающее проявление жизни внутри его собственного ада. Роман закрыл глаза, пытаясь провалиться обратно в небытие, но сон все не шел. Мысли о работе не давали покоя, стоило только прикрыть веки. Сколов что-то скрывал. Его лицо в тот, момент, когда он только слышал о Ростове-на-Дону, говорило об этом. Эта загнанная, звериная тревога была неспроста. Он чувствовал ее даже сквозь лихорадочный бред. Тревога сидела с ними, на заднем сидении сколовского внедорожника, вальяжно разваливалась на узеньком диване в нищей квартире Никифорова. Пытаясь заглушить непрекращающийся гул в голове, он резко распахнул глаза и уставился в потолок. Его тошнило. Больше всего на свете он привык контролировать ту иллюзию, что другие по ошибке принимали за его жизнь. Свое медленное угасание. Одиночество давно уже стало броней, а Сколов, как когда-то ранее, снова пробил ее своей тяжеленной булавой ворчливой заботы, оставляя напарника латать ее самостоятельно. "Ему просто нравится играть с теми чувствами, что у меня еще не атрофировались." — подумал Никифоров с легкой усмешкой. Даже в уличной одежде, он все еще замерзал. Роман сильнее натянул одеяло, уходя под него с головой, пытаясь согреться хотя бы собственным дыханием. Прошло от силы минут двадцать, когда дверь квартиры щелкнула и мягко толкнулась внутрь, пропуская в темный коридор шуршание пластиковых пакетов и запах уличной сырости. — Я вернулся, — Герман снова шептал. Шуршание на кухне затихло, уступая место непривычным и давно забытым звукам. Глухому стуку посуды, негромкому шуму закипающей воды в электрическом чайнике, звяканью ложек. Все это казалось столь инородным в полупустой квартире, где годами царила атмосфера заброшенного морга. Никифоров лежал, носом уткнувшись в, сырую от собственного пота, подушку, и слушал. Вскоре по коридору пополз густой, сладковатый запах горячей овсянки. От этого аромата пустой желудок свело судорогой, которая была где-то посередине между голодным спазмом и тошнотой, но под действием все еще высокой температуры, мысли вновь быстро потеряли свою четкость, рассыпаясь в одно лишь зыбкое марево. Спустя минут десять, а, может, и час, слишком уж медленно и абстрактно тянулось время, старые половицы в коридоре заскрипели под тяжелым шагом. В дверном проеме спальни появился Сколов. В темноте комнаты он казался еще выше и массивнее, но двигался, на удивление, тихо. В его ладонях, контрастируя с суровым, даже, возможно, злым, видом, аккуратно балансировали глубокая тарелка, истекающая густым паром, и запотевший стакан. Он подошел к дивану, на котором лежал Роман, и, с тихим стуком, опустил принесенное на тумбочку, поверх слоя пыли. — Вставай, — негромким, но, в то же время, приказным тоном скомандовал Герман, присаживаясь на самый край. Старые пружины жалобно просели под его весом, и Никифоров, против своей воли, слегка скатился по матрасу чуть ближе к нему. По спине пробежал простудный трепет. Он глухо зарычал в подушку, но, все же, заставил себя приподняться на локтях, перевернуться и сесть, лопатками-крыльями впиваясь в холодную стену. Одеяло сползло, обнажая острые ключицы, проглядывающие из-под широкого ворота свитера. Герман молча протянул ему стакан чая, практически вложил в его пальцы. Горячее стекло обожгло кожу, но ненадолго вернуло к реальности. — Каша? Серьезно? — он сглотнул, принюхавшись к вязкому, приторному запаху. Голос звучал как шелест бумаг, что они перебирали ворохами, — ты бы еще манку сварил. С комочками. — Жри, что дают, — как-то не злобно, почти что ласково, огрызнулся Сколов, перекладывая тарелку ему на колени, поверх одеяла, — тебе сейчас лекарства пить, на пустой желудок добьешь все, что от тебя еще осталось. Я в названиях не разбираюсь, но аптекарша божилась, что такая комбинация и мертвого на ноги поставит. Наш случай, как раз, — усмехнулся он. Он предпочел пропустить реплику мимо ушей. Роман попробовал зачерпнуть каши, но пальцы все еще предательски дрожали. Старая столовая ложка со звоном ударилась о каемку тарелки, чуть ее не перевернув. Никифоров замер, физически съежившись от позора, в ожидании очередной колкости из уст напарника. Однако, Сколов и не думал ворчать, по крайней мере сейчас. Вместо этого он молча перехватил ложку из непослушных окоченевших пальцев. Его тепло на секунду, что они соприкасались, накрыло ледяную и мокрую ладонь Романа, заставив того вновь судорожно сглотнуть, еще сильнее раздражая горло. Сколов зачерпнул немного овсянки, на самый край ложки, слегка на нее подул и протянул к потрескавшимся, иссушенным губам. — Давай. Без фокусов. Мне тут некогда с твоей гордостью воевать. На работу скоро. Никифоров уставился на него непонимающими выцветшими глазами. В полумраке спальни зеленые глаза Германа казались почти черными. Подвигаясь ближе, он подчинился. Не из послушания и, возможно, даже не по собственной воле. Просто любое сопротивление сейчас требовало силы, которой в высушенном теле больше не оставалось. Он приоткрыл серые губы, покрытые коркой, принимая в себя теплую, вязкую кашу. Горячая масса слегка обожгла во рту, но он не поморщился. Этот ожог был, в отличие от того, что сейчас вызывал Сколов одним лишь своим присутствием… Простым… Физическим… Закономерным… Герман кормил его молча и с той же пугающей концентрацией, с которой вечером накануне колотил боксерскую грушу в спортзале. Теперь вся эта сила была заперта внутри, превратившись в столь, казалось бы, несвойственную ему бережность. Ложка за ложкой, Роман глотал подслащенную густую овсянку, пока Сколов следил за каждым его глотком. — Все, — хриплым выдохом остановил его Никифоров, чувствуя как к горлу подступает тошнотворный сладковатый ком, терпеть который было уже невмоготу, он успел съесть разве что треть тарелки, — больше не лезет, — он посмотрел в хвойные глаза напарника в надежде разжалобить. Сколов, на удивление, спорить не стал. Просто отставил тарелку на пыльную тумбочку и вышел на кухню. Меньше, чем через минуту, он вернулся с поблескивающим блистером лекарства. Герман вытряхнул из того две капсулы и протянул их Роману, греющему руки о стакан остывающего чая. — Глотай и ложись спать. Капсулы провалились внутрь словно камни на дно пересохшего колодца. Он бессильно откинулся обратно на подушку, спине сразу стало легче, чувствуя как Герман снова натягивает на него одеяло. — Я уйду тихо, — прошептал Сколов, — дверь не закрывай, к тебе все равно никто кроме меня не прийдет, — он уже почти ушел, но задержался в дверном проеме, — отвечай на мои звонки. Свирскому я скажу, что ты архивы перекапываешь. Последние слова он произнес еще тише, чем до этого. Словно воровски. — Береги себя, — бросил он уже из коридора, за мгновение до того, как за ним захлопнулась дверь.