Стекло, которое греет тень

Через год они стали… кем? Не любовниками. Не друзьями. Чем-то большим. Хаябуса всегда был рядом: прикрывал в бою, оставлял еду в комнате Госсена, убивал каждого, кто говорил о Пэксли плохо. Госсен никогда не просил. Но Хаябуса делал. А потом случилось то, чего Госсен боялся больше всего. Он попал в плен к торговцам демонами. Его схватили, когда он пришёл на встречу с фальшивым информатором. Три дня пыток. Клинки отобрали. Пальцы ломали по одному. Но Госсен молчал. Пока один из мучителей не сказал: — А знаешь, что сказал твой брат, когда мы предложили ему выкупить тебя? «У меня нет брата. Делайте что хотите». Госсен молчал. Но внутри что-то треснуло. А потом второй добавил: — Ты вообще кому нужен, Пэксли? Ни дома, ни семьи. Даже тот твой ниндзя… он просто использует тебя как игрушку. Как только ты надоешь — выбросит. Госсен сжал челюсти. Глаза защипало. — Я не… — начал он, но голос сорвался. — Ой, смотрите! Он плачет! — заржал третий. — Красивый мальчик плачет! Жалкий изгой без дома! Никчёмный… Он не договорил. Потому что дверь камеры взорвалась. И в облаке пыли и крови стоял Хаябуса. Но не тот спокойный ниндзя, которого знал Госсен. Это было нечто иное — глаза чёрные, как бездна, катана в каждой руке, и четыре тени, танцующие вокруг него, как голодные духи. — Кто, — тихо спросил Хаябуса, — заставил его плакать? Мучители умерли в течение десяти секунд. Первому Хаябуса вырвал язык — за слова. Второму — отрубил руки — за то, что ломал пальцы Госсена. Третьего… третьего тени разорвали на части медленно, чтобы он успел пожалеть. Хаябуса не смотрел на них. Он смотрел только на Госсена. Тот сидел у стены, грязный, в крови, с заплаканными глазами. И впервые в жизни — боялся. — Хаябуса… — прошептал он. — Тихо, — Хаябуса опустился перед ним на колени, отбросил катану в сторону (неслыханно — ниндзя никогда не выпускает оружие) и взял лицо Госсена в ладони. Осторожно. Так, будто держал хрусталь. — Я здесь. Всё кончилось. — Ты… ты убил их… — Да. — Хаябуса вытер с его щеки слезу большим пальцем. — И убью ещё тысячу, если кто-то посмеет сделать тебе больно. Госсен всхлипнул — против воли, и уткнулся лицом в плечо Хябусы. Тот обнял его — крепко, надёжно, и начал гладить по спине, не говоря ни слова. Просто давая время выплакаться. — Они сказали… что у меня нет дома… что ты меня выбросишь… — прошептал Госсен, когда слёзы кончились. Хаябуса отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Послушай меня, Госсен из дома Пэксли. — Голос низкий, тихий, но в нём железо. — Твой дом сгорел, когда Эймон вышвырнул тебя. Но ты не бездомный. Ты живёшь в моих тенях. Ты спишь на моих шёлковых подушках. Ты пьёшь из моей чашки. Ты — моё. И я никогда, слышишь? — его пальцы сжались на плечах Госсена почти до боли, — никогда тебя не выброшу. — Откуда мне знать? — выдохнул Госсен. Хаябуса усмехнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую никто никогда не видел. — Потому что я, мать твою, убил за тебя двести тридцать семь человек. Сто двенадцать демонов. Троих полубогов. И весь клан Пэксли, если бы Эймон не был твоим братом. — Он поцеловал Госсена в лоб — легко, почти невесомо. — Я не убиваю ради игрушек. Я убиваю ради дома. Госсен закрыл глаза. И впервые за два года — поверил. — Хаябуса… — Что? — Не отпускай меня. Хаябуса прижал его к себе так, что затрещали кости. — Никогда, — прошептал он в макушку. — Ты теперь под моей защитой. Навсегда.