Eine kleine Liebe (vielleicht)

Теперь подытожим: Твой мир уничтожен, Когда-то, быть может, Ты выучишь все теоремы и станешь взрослей, Но будешь ничтожен И, стоя в прихожей, Почувствуешь кожей, Как сны превращаются в стаи седых журавлей.

Dругой Ветер

В просторном — как, впрочем, и большинство помещений замка — кабинете уже добрых пять минут висело немое напряжение. С каждой секундой воздух будто сгущался, сдавливая горло, не позволяя сделать вдох. Перед массивным дубовым столом с лёгким беспорядком из книг, рукописей и прочих бумаг, стоял Кеплер — взвинченный, нервно сжимающий кулаки и раздувая ноздри. Ожидание «на ковре у командира» ни капли не охлаждало пыл, а только сильнее раздражало и без того застелённый гневом от переутомления разум. Тихо Браге, напротив, был живой иллюстрацией к словам «спокойствие» и «непринуждённость». Он сидел, не по статусу откинувшись на мягкую спинку стула, и с поразительной невозмутимостью придерживал меж пальцами плотный лист бумаги — вчитывался в выведенные Кеплером строки внимательно, но при том так просто, будто в них значились не ультимативные требования, а стихи или предварительные расчёты. Будто он и Кеплер в самом деле были друзьями. За эти пять минут на лице Браге не отразилось ни намёка на недовольство — и это попросту выводило Кеплера из себя. Наконец, Тихо положил бумагу на стол — ровно между собой и посетителем — и, вновь приняв расслабленное положение, поднял на Кеплера взгляд внимательных глаз. Из-под пышных причудливых усов выглянула лёгкая усмешка. — Отдельная квартира, персональное расписание, обеспечение провизией нескольких лиц… а Вы, Иоганн, знаете цену своим талантам! Кеплер стиснул зубы, проклиная и Йессениуса, из-за которого произошла преждевременная утечка, и заодно самого себя, из-за которого этот «опус» вообще увидел свет. — Знаю. Прошу меня простить, но продолжать работать в такой обстановке невозможно, — стараясь звучать максимально сдержанно, начал он. — Этот вечный шум, торжественные трапезы на несколько часов, посторонние люди, праздные разговоры… Я не Вы: я не могу позволить себе такую роскошь — регулярно отвлекаться от работы. Мои жена и дочь остались в Граце, как муж и отец, я должен обеспечить их переезд в комфортные условия, а я… я не имею представления о будущем: я даже не знаю, будут ли у меня завтра ночлег и еда, или Вы выбросите меня на улицу, как… Браге приподнял ладонь, прерывая полившийся наружу поток наболевшего. Кеплер прикусил язык и даже задержал дыхание, ожидая ответной, не менее бурной реакции, однако Тихо всё так же спокойно проговорил: — Я понимаю Вас, Иоганн. Вы талантлив, Вы очень талантлив, и было бы совершенной глупостью ожидать, что Вы отдадите свой талант за бесценок. И Ваша несдержанность… она мне тоже хорошо знакома… — Браге снова усмехнулся, слегка коснувшись кончиками пальцев латунного протеза на носу. — Я в былые годы тоже был весьма вспыльчив — это, знаете ли, стоило мне половины носа. Так что я не стану держать на Вас зла за эту… выходку. Кеплер замер на выдохе. Он ожидал любой реакции, но не этого: снисходительные слова и очевидная апелляция к возрасту прозвучали как пощёчина. — Господин Браге, я не нуждаюсь в Ваших подачках! — Кеплер слегка повысил тон и почувствовал, что ещё немного — и окончательно сорвётся. — Я нуждаюсь в нормальных условиях, при которых смогу работать! Иначе… зачем я здесь? — Это мне следует спрашивать у Вас, господин Кеплер. Если мне не изменяет память, это Вы добивались моего внимания, а не наоборот… — Браге подался вперёд, уперев локти в стол. — Михаил, помнится, ещё лет этак пять назад писал мне о некоем молодом человеке с горящими глазами, который имеет поразительные способности к математике и астрономии и который, вероятно, нуждается в приборах для наблюдений, поскольку сам не имеет больших средств. Вот Вам и ответ: мы здесь вместе работаем во имя развития астрономии, которая и для Вас, и для меня стала делом всей жизни. Для прорыва мне нужны Ваши способности, а Вам — мои ресурсы, мои связи, мои наблюдения. И всё это я способен вам предоставить. А комфортные условия, мой друг, приходят со службой. Всему своё время — так устроен мир. Кеплер несдержанно прыснул, отводя взгляд в сторону и качая головой. — Мир, в котором вы получили всё по факту рождения, но при этом совершенно не умеете этим всем распоряжаться, в то время как я должен унижаться и умолять, чтобы просто не подохнуть от истощения, выполняя Ваши задачи? Вы зовёте меня другом, но держите за слугу! Здорово устроились, господин Браге: удобно иметь под рукой неприхотливого нищего с мозгами, да? Браге поднялся со стула и неторопливо обошёл письменный стол. С его лица постепенно стекли остатки снисходительной непринуждённости, оставив после себя хладнокровное спокойствие. — Вам, Иоганн, я погляжу, хватило и трёх месяцев, чтобы позабыть, что это я пригласил Вас сюда, когда Вас вышвырнули из Граца… Он остановился в полушаге от Кеплера, опустив костяшки на столешницу, и заглянул тому в лицо пронзительным взглядом. Голос предательски дрогнул и Кеплер возразил значительно тише прежнего своего тона, глядя перед собой, мимо глаз Тихо: — Я не сразу принял Ваше предложение, потому что, как оказалось, лично меня никто не выгонял. — Вы сами знаете, что это временная сладкая ложь, — Браге тоже понизил тон и криво улыбнулся. — Это просто вопрос времени, когда Ваши взгляды перекроют Ваши таланты, и Вы станете изгоем официально. Даже альма-матер уже от Вас отвернулась, потому что Вы ставите под сомнение непреложные догмы. Человек, каким бы хорошим он ни был, беспокоится в первую очередь о себе. Даже наш общий друг Мёстлин, который, по правде говоря, сам и заронил в Ваш разум зерно сомнений… Кеплер почти сошёл на отчаянный шёпот: — Бог мне свидетель и судья, я просто не хочу credere, quia absurdum est. Браге тихо хохотнул, пригладил усы и бороду, покачал головой. — Вот Вы и подтвердили, что еретик. Но я, как ни странно, не осуждаю Вас. Впрочем, Вы должны были за это время понять, что я стараюсь проявлять лояльность ко всему, что касается Вас. Даже то, что Вы разделяете эти вздорные идеи Коперника, не помешало мне пригласить Вас к совместной работе. Я просил за Вас у императора. Я дал Вам сложную и интересную задачу, которая могла бы принести известность любому другому астроному, но я решил, что этим астрономом должны быть Вы. А Вы… Браге продолжал держать ровный, спокойный тон, хотя между полутонов можно было различить тихую угрозу. Тихо шумно вобрал воздух. — Вы выдвигаете список требований, как будто я не покровитель, а Ваш должник. Подумайте ещё раз: вправе ли Вы диктовать условия? Кеплер сжал зубы так, что почувствовал, как сдвинулись мускулы щёк. Его захлестнула такая обида, будто он снова был маленьким мальчиком, поссорившимся с товарищем из-за вспышки злобы. Как будто от него снова отвернулись и даже не дали объясниться. Как будто… — То-то же, — Браге, видимо, по-своему трактовал его молчание. — Ступайте, Иоганн, остыньте, а завтра мы вернёмся к этому Вашему «опусу»… Право, лучше бы Браге накричал на него. Лучше бы он не сдерживался, сдёрнул бы с себя дворянскую снисходительность и поговорил бы с ним на равных. Любой вариант был предпочтительнее того, в котором его посчитали капризным ребёнком. Кеплер собрал остатки сил в кулак, чтобы не разрыдаться и не утвердить за собой этот никчёмный детский образ, и процедил сквозь зубы: — Я уезжаю в Прагу. Сегодня же. Браге, уже собравшийся вернуться на своё рабочее место, замер. — И зачем же, позвольте узнать? На чём? — Да хоть пешком — всё лучше, чем оставаться здесь. — А Ваше жалованье? Не Вы ли ли только что распинались о страхе умереть в нищите? — Сейчас мне не страшно умереть, сейчас мне страшно продолжать жить так, — выплюнул Кеплер и наконец взглянул на Браге. — У кого нет ничего, тот раб всего — это я усвоил ещё в юности. Только вот это выше моих сил, я устал и рабом быть не хочу. Кеплер неслышно вздохнул, тем самым мысленно поставив точку в этом разговоре, а заодно крест на своей научной карьере и всей жизни в целом. Сейчас впору было бы удавиться фрезой — вот, например, такой, как на шее Браге — в каком-нибудь укромном глухом уголке леса. Или прямо на одном из балконов исполосовать себе всё тело заострённым углом транспортира, выпустить наружу как можно больше крови и забыться вечным сном под непостижимым небом. Символично получилось бы. Кеплер резко развернулся и уже зашагал к выходу из кабинета, как вдруг вокруг запястья крепким кольцом сомкнулась чужая рука — Браге ощутимо дёрнул его назад, возвращая на место. Бессердечная инерция имела на это действие свои планы, и Кеплер, потеряв равновесие, рухнул на пол. Он успел только выставить руки, чтобы удержать себя в положении сидя и не впечататься лицом в туфли Браге. Оказавшись на коленях перед покровителем, Кеплер пару секунд смотрел на свои растопыренные пальцы, а потом из его горла вдруг вырвался истерический смешок. Вот это точно было выше его сил. В таком унизительном положении ему ещё не доводилось находиться ни разу за всю свою жизнь — что-что, а физическое преклонение перед авторитетами ему всегда претило. Только вот незамедлительно подняться сил не осталось. Этот разговор выжал из него всё без остатка. Поэтому Кеплер лишь слабо оттолкнулся руками и отшатнулся назад. Правое бедро коснулось пола, другое — подошвы правой ноги. Левое колено надсадно заныло. Как же низко ты пал. Как же ты ничтожен. Кеплер задрал голову — судя по импульсивному действию Браге, разговор не был окончен, а значит, он должен был что-то сказать? — С чего это Вы решили, что можете просто уйти, Иоганн? — голос Тихо до сих пор оставался спокойным, только теперь в нём появилось что-то ещё. Кеплер подавился возмущением, но от усталости даже это прозвучало в полсилы. — А я не Ваша вещь, господин Браге, — он оттянул уголок рта в грустной полуулыбке. — И не одна из Ваших потаскушек, чтобы вы могли распоряжаться мной, как вздумается. О, да, я наслышан о том, как Вы лишились носа… — Вздор! — вдруг рявкнул Браге, и в ушах Кеплера тут же зазвенело от размашистой оплеухи. — Наглый мальчишка! — Наконец-то Вы отринули маску безразличия… — иронично хмыкнул Кеплер, потирая щёку. — Честные эмоции Вам невероятно к лицу. В целом, быть избитым до смерти в этом кабинете — тоже сгодится. Правда, довести бы ещё Браге до того, чтобы он зашёл дальше пощёчин… — Не ёрничайте, господин Кеплер. В той истории не было замешано ни одной женщины, кроме математики. Поднимайтесь. Кеплер, конечно, знал подлинную историю, но просто не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии — озвучить идиотский, но тем не менее самый известный слух, который студентики мусолили уже не первое десятилетие. Он продолжал сидеть на полу и со смесью усталости и вызова взирать на возвышающегося над ним Браге. — Вы ненавязчиво намекнули, что Вам известна подлинная причина моего присутствия здесь. Вы знаете, что на самом деле мне нужно, и всё равно, как упёртый дракон, продолжаете восседать на своих сокровищах, не подпуская к ним никого ни на шаг. Вы тоже раб, господин Браге, раб своего богатства. Ревностно охраняете свои бумажки, но сами не знаете, как верно распорядиться ими… Браге чуть свёл брови. С позиции Кеплера он теперь выглядел несколько устрашающе, но тон его оставался ровным: — Поднимайтесь, Кеплер. Поднимайтесь и выметайтесь, Вам следует остыть и отдохнуть… Кеплер, игнорируя настойчивые просьбы Тихо, подтянулся к столу и привалился виском к задней стенке одной из двух его тумбочек. — Скажите, Вы никого не допускаете до своих трудов не оттого ли, что боитесь, что кто-то окажется умнее Вас и найдёт им должное применение? — он не мигающим взглядом смотрел на Браге и всё больше и больше испытывал истерическое веселье. — Вы боитесь себе признаться, что на самом деле Вы не так уж и ум… — Иоганн, живо поднимайтесь! — строго, с явным предупреждением в голосе, перебил его Браге. — На самом деле Вы не так уж и умны! — не унимался Кеплер. — Все Ваши высокопарные речи о совместной работе на благо науки — это просто красивые слова для простофиль. Потому что Вы самовлюблённый идиот! Второй удар пришёлся по левой щеке. Из-за близости лица к твердой поверхности ощутился он гораздо больнее предыдущего, но всё ещё недостаточно, чтобы провалиться в небытие. От пощёчин ещё никто не умирал, а жаль… — И при всём этом, — глотнув воздуха, Кеплер продолжил. — Вы так же ревностно, как к своим наблюдениям, относитесь к специалисту, способному их правильно использовать. Ни до бумаг не допускаете, ни отпускать не хотите… Отчего-то слова Кеплера возымели должный эффект: Браге резко шагнул и наклонился вперёд, чтобы схватить его за отросшие ниже мочек ушей волосы и притянуть почти вплотную к своему лицу. Болезненное натяжение волос заставило Кеплера поморщиться и встать на колени из его прежнего положения. Сустав в левой ноге заныл сильнее. — Не зазнавайтесь, господин Кеплер, — Браге поочерёдно смотрел то в один глаз, то в другой, будто не мог определиться, в котором именно находится здравомыслящая часть Иоганна; голос его теперь стал по-настоящему угрожающим — Кеплер не мог припомнить, чтобы хоть раз за эти месяцы видел и слышал Тихо таким. — Я признаю Ваш талант, но не думайте, что Вы один такой на всю Европу. Если не Вы решите загадку небесной механики — найдётся кто-нибудь другой. — Если бы я и вправду был так легко заменим, Вы бы позволили мне уйти, а не уронили бы на пол, — процедил Кеплер и искривил приоткрытый рот в полуулыбке. — Так Вы считаете меня своей вещью… или я всё-таки ближе к сектору проституток? Браге снова хлестнул ладонью по той же щеке, но не дал удару отвести его голову в сторону. — Прекратите нести этот бред, господин Кеплер! Ни одна проститутка не бредит идеями Коперника, ни одна не сумеет рассчитать орбиту Марса… Кеплер нахально прищурился и выдохнул некое подобие смешка. — Приятно слышать, что Вы до сих пор верите в мои силы, когда я сам в себе сомневаюсь. Однако, что в сущности отличает меня от потаскухи? Я так же вынужден идти на любые унижения, только чтобы не помереть от голода. Всю жизнь. — То, что Вы учёный муж, как минимум, — ответил на риторический вопрос Браге. — Как максимум — Вы торгуете разумом, а не телом… — Ну, это только пока… — между делом бросил Кеплер и снова ощутил болезненную оттяжку волос на затылке. Браге раздражённо вздохнул: было заметно, как с каждой репликой этот разговор всё сильнее и сильнее выводит его из себя. — Что Вы хотите этим сказать, Иоганн? Что Вы при необходимости предались бы этому ремеслу? Учитывая Ваше стремление сохранять достоинство и до конца отстаивать свою независимость, я не могу в это поверить даже на уровне гипотезы. Кеплер скосил глаза вниз и в сторону, прервав зрительный контакт. Этот вопрос не предполагал ответа, но всё же… в какой-то степени его жизнь и правда походила на жизнь проститутки: у него не было ощущения, что он в полной мере распоряжается своей судьбой. Все ключевые решения в его жизни всегда принимал кто-то другой: сначала родители, затем — сенат, отправивший его в Грац, где он женился на Барабаре, с которой его попросту свели — честно говоря, брак этот не принёс пользы никому — и даже к Браге он приехал не целиком по собственной воле, а скорее под давлением обстоятельств. И если в Граце у него хотя бы была иллюзия свободы: какое-никакое имущество, собственный дом, личное пространство, то здесь его руки были связаны обязанностями, расписанием и прочими условиями. Как в приличном борделе — до того как эти заведения ушли в подполье под давлением католиков. Он хорошо понимал, что так будет, что он утратит независимость, едва переступит порог дома Браге, но это был единственный способ спастись. Выжить. В тот момент жизнь ему ещё не казалась пустым звуком — это вообще относительно новый вектор в его сознании — он был полон амбиций и планов, наконец, он был просто уверен в себе. Внешние обстоятельства не смогли заставить его опустить руки, наоборот, ему тогда казалось, будто мозг работает с удвоенной силой. И если вдруг для выживания пришлось бы лечь в постель с другим мужчиной — что ж, здесь и религиозное воспитание отошло бы на второй план. — Почём знать… — наконец выдавил он из себя и нерешительно поднял взгляд обратно на Браге. Тот отпустил его волосы и, прикрыв глаза, провёл ладонью по своему лицу. — Прекращайте валять дурака, Иоганн, вставайте. Кеплер опустился обратно на пол, поджал губы и растянул их в кривой улыбке. В груди кольнуло, а глаза опять защипало, но он умел сдерживать слёзы — сдержит и сейчас. — Не могу… — с тихим смешком отозвался он. — Что значит «не могу»? Вы предлагаете Вас на руках до Вашей спальни нести? Идея прозвучала заманчиво, учитывая, что Кеплер не мог заставить себя хотя бы просто подняться на ноги, не говоря уже о том, чтобы дойти до спальни. Но едва ли это могло произойти по-настоящему, даже при самом невероятном стечении обстоятельств. — Нет, разумеется, нет. Просто… Кеплер снова прислонился к прохладному дереву тумбочки и, шумно выдохнув, прикрыл глаза. Усталость достигла пика, пронзая всё тело и путая мысли. — Знаете, Иоганн, — вдруг сказал Браге, так и не дождавшись продолжения. — Я ведь и правда в силах купить Вас. Целиком — и разум, и тело, и, если угодно, душу. Причём обставить всё так, что Вы и не заметили бы. Мне хватило бы на это ресурсов даже в текущем положении. Особенно теперь, когда я уверен в цене… Кеплер приоткрыл глаза и поднял измученно смеющийся взгляд на Браге. В горле по-прежнему стоял плотный ком слёз. — К Вашему счастью, Иоганн, я уважаю свободолюбие — я ведь и сам такой. Мне незачем Вас сажать на цепь. Одно мне только не ясно: чего Вы сейчас добиваетесь? Если это Вас успокоит: даю Вам честное слово, что в моём доме Вы не умрёте ни от истощения, ни от голода, Ваши прочие требования обсудим в ближайшее время — когда Вы придёте в себя… Браге подступил к нему и, ухватив за плечо, поставил на ноги аки тряпичную куклу. Действие это далось ему так легко, словно Кеплер не весил ни фунта. Последний же ощущал своё тело настолько тяжёлым, что, стоило ему встать, тут же привалился бёдрами к столешнице. Ноги его не держали, а разум отказывался проясняться: мутным взглядом он уставился в сгиб локтя Браге, который продолжал держать ладонь на его плече. — …ах, да, мои многолетние наблюдения… Их Вы тоже получите — может, не так скоро, но получите, не сомневайтесь! Что бы ни говорил Тихо об уважении к свободолюбию, сколько бы ни уверял, что не относится к Иоганну как к собственности, до Кеплера постепенно дошло, что его покупка состоялась в тот самый день. И что бы ни говорил сам Кеплер о нежелании становиться рабом, сколько бы ни паясничал, уверяя, что он не станет разменивать свободу, Браге было очевидно: он был не прочь продаться ему с самого начала.