Eine kleine Liebe (vielleicht)

Вот только как бы себя поделить на ноль?

Из головы легко любые мысли выгоняет боль,

А раз cogito ergo sum, то я понял:

Значит я не существую, пока чувствую агонию,

А значит, не виновен пред тобой ни в чём, Отец,

Покуда бью макушку о торец.

Pyrokinesis

С того нервного срыва в кабинете Браге минуло около четырёх лун. За это время случилось несколько важных событий. Во-первых, Браге сдержал слово и частично выполнил требования. Теперь у Кеплера имелись регулярный, но нестабильный доход и две комнаты в пражской квартире Браге, где, впрочем, одиночество ему всё ещё не светило, поскольку Браге практически всегда находился рядом. С Тихо отношения складывались… странно. Эта новая фаза была ещё сложнее предыдущей. Кеплера не покидало чувство стыда, влачащееся за ним, куда бы он ни пошёл. Тихо теперь был одним из двух людей на планете, кто воочию наблюдал его полноценный срыв, а не просто вспышку гнева. И если Барбара, его жена, сама порой переживала нечто подобное, и оттого понимала Кеплера, то Тихо… едва ли он смог бы это понять. Кеплеру не нравилось, что в глазах Браге он истерик, не нравилось, что Браге относится к нему снисходительно, как к неразумному дитя. При этом его совершенно не заботило, что Браге может рассказать об этом кому-то ещё или как-то иначе использовать это против Кеплера — об этом Иоганн, честно говоря, даже не задумывался. В основном его мысли занимали противоречивые чувства: с одной стороны, он испытывал блеклое подобие радости от того, что общение с Тихо стало регулярным и даже чем-то походило на дружбу, с другой — его тревожило то, как легко Браге сдвигает границы, а он, Иоганн, не успевает это осознать. Во-вторых, с приходом лета Кеплер мотался из Праги в Грац и назад — туда-сюда, как маятник Галилея: необходимо было уладить все дела до окончательного перевоза семьи в Прагу. Каждая такая поездка была, как правило, крайне насыщенной, и Кеплер не переставал удивляться, как ему до сих пор хватает на это сил. Наиболее запоминающимся из всех этих поездок стал день солнечного затмения. Кеплер ужасно гордился тем, что ему удалось самостоятельно провести гипотетически полезные наблюдения. Мысли о планетах так увлекли его, что он даже не сразу понял, что кто-то утянул его кошелёк с двухмесячным жалованием. А когда заметил, было слишком поздно что-то предпринимать. В-третьих, начало августа ознаменовалось окончательным изгнанием из Граца. Как предсказывал Браге, да и сам Кеплер предполагал такой исход, все слова местных благодетелей о значении Кеплера для города одномоментно стали не актуальны. Новая политика в отношении протестантов не предполагала исключений, а принимать католичество Кеплер был не намерен хотя бы просто из принципа. Его собственные взгляды регулярно претерпевали изменения, и даже лютеранство уже давно не отражало их в полной мере. Однако католичество ему откровенно претило, особенно теперь, когда его так упорно навязывали. Переезд, запланированный на сентябрь пришлось сдвинуть, и Грац они покидали в спешке, едва ли не налегке. Кеплер, не обращая вниманию на тряску, практически непрерывно делал расчёты, Регина тайком заглядывала ему через плечо — он это видел, но не давал девочке повода подумать, что её раскрыли. Барбара спала, очень много спала. Касаясь её ладони, Кеплер чувствовал, как внутри нарастает тревога — сперва она была просто теплее обычного, затем стала горячей и влажной. Он и сам ощущал, что заболевает: к привычной усталости прибавились навязчивая головная боль и озноб. Регина тоже жаловалась на самочувствие, но выглядела гораздо живее родителей. В Линце они сделали вынужденную остановку. Барбаре следовало отлежаться хотя бы пару дней, после этого Кеплер планировал обсудить, какие из вещей необходимы, а какие можно оставить, но… увы, Барбара не дожила. Иоганн, замерев в дверном проходе наблюдал, как Регина сотрясается от беззвучных рыданий над телом матери, держит её за руку, шепчет обещания, что она будет самой хорошей дочкой — только проснись. Воспоминания о дальнейшем застелило туманом: он не помнил, что тогда сумел выдавить из себя, но помнил, как крепко прижимал Регину к боку, уводя её из комнаты, помнил её красные напуганные глаза — глаза ребёнка, впервые столкнувшегося со смертью настолько близко, лицом к лицу. Затем он, кажется, наскоро продал какие-то вещи, чтобы оплатить скромные похороны и продолжить путь. Он чувствовал, как внутри что-то болезненно откололось. Будто острый скол рёмера вонзался в губу при каждой новой попытке сделать глоток. Но вместе с колющей болью он ощущал поразительное облегчение — и за это ненавидел себя ещё больше. Барбара была тяжёлой женщиной. Она в какой-то степени нравилась ему, но у них было катастрофически мало точек соприкосновения — разве что душевные недуги. Она не любила слушать его размышления вслух, не понимала и не хотела понимать, что такого притягательного он нашёл в звёздах, не считала его исследования чем-то серьёзным, поэтому искренне недоумевала, почему он раздражался, когда она отвлекала его от работы. Кеплер её не винил за это, но всё же его сильно глодало то, что ни ему, ни Барбаре этот брак не принёс счастья. В последние два года, особенно после двух потерянных детей, у Барбары усугубилась меланхолия. Большую часть времени она была либо подавленной, либо раздражительной. Кеплер бесконечно бичевал себя за то, что не был рядом с женой, когда ей было тяжело, и за то, что его безрадостные астрологические прогнозы, будь они неладны, сбылись. Сколько он ни думал, так и не смог объяснить, почему после смерти Барбары ему стало так легко дышать. Может, просто боялся сформулировать правдивый ответ и возненавидеть себя ещё больше. Теперь одной из двух, пожалуй, даже самой главной, точек его опор стала Регина, которую он давно уже считал своей дочерью. Когда они подъезжали к Праге, Кеплер твёрдо решил: он сделает всё, чтобы обеспечить Регине счастливую жизнь. Он не опустит рук — ради неё и науки.

***

Когда они сошли с повозки, Регина заговорила впервые за долгое время. — Pater, num mater mea nunc nos ex astris, quae investigas, intuetur? Кеплер слегка приподнял брови в удивлении, повернув голову к падчерице. За эти семь дней она только один раз односложно ответила на его вопрос о самочувствии, но большее из неё вытянуть казалось невозможным — в какой-то момент ему даже показалось, будто её душа умерла вместе с матерью, а на этом свете осталась только физическая оболочка. Но теперь на него смотрели ожившие глаза, в которые постепенно возвращалась прежние любознательность и наивность. — Regina, Latina tua melior facta est. С кем ты успела попрактиковаться? Барбара смогла найти тебе учителя? — Мама была не в восторге от моего стремления… Она говорила, что мне как женщине это не нужно… — Регина застенчиво отвела глаза и осторожно призналась: — Но, пока Вы были у господина Браге, я взяла Ваши старые конспекты и книги. Извините, что без разрешения, я хотела показать себя достойно, когда мы встретимся с господином Браге… не хотела подвести Вас, я помню, что господин Браге для Вас очень важен. Кеплер дёрнул уголком рта. Сказал бы ему кто год назад, во что выльется сотрудничество с Браге, он бы, может… а что бы он сделал? Отказался бы от переезда? Принял бы католичество? Валялся бы в ногах у Гафенреффера, клянясь, что отказался от своих прежних взглядов и стал образцовым лютеранином? Едва ли в это кто-то поверил бы, уж точно не Гафенреффер. — Я уверен, Регина, ты понравишься господину Браге и… всем остальным тоже. Перед тем, как войти в основные двери, Кеплер остановился, чтобы поправить чепчик на голове Регины и ободряюще положить ладонь на её плечо. Он видел, что она волнуется — впрочем, Кеплер и сам испытывал необъяснимое волнение за девочку и то, как её примут в новом доме. На пороге их встретил Тихо Браге собственной персоной. Только он. Кеплер бегло осмотрел помещение на предмет присутствия других людей и, чуть поклонившись, неуверенно протянул ладонь для рукопожатия. — Bonum mane, domine Brahe. — Salve, domine Keplerus. Condoleo de morte Barbarae, coniugis tuae… — Браге без колебаний пожал ему руку, задержав касание дольше положенного и наконец заметил Регину, пугливо жмущуюся к левому локтю Кеплера. — Quod autem est hoc bellissimum puellam? — Privigna mea est… Mea filia. Кеплер повёл рукой и немного отступил в сторону. Браге с доброжелательной улыбкой посмотрел на Регину и слегка опустил голову, как бы позволяя ей заговорить. Девочка присела в почтительном реверансе, опустив глаза. — Salve, domine Brahe. Mihi nomen est Regina. Summus honor mihi est te cognoscere. Браге негромко рассмеялся и бегло погладил её по макушке. — Puella mirifica. Video educationem tuam, domine Keplerus. Non cadit malum longe ab arbore sua… — Браге выдержал недолгую паузу и добавил: — Credo, eam cum Sophia introduci debere. Браге проводил их в квартиру — ту часть дома, состоящую из отдельной кухни и трёх комнат, которую он выделил Кеплеру и его семье. Конечно, комнаты совсем не были роскошными, но главным для Кеплера была изоляция от всей суеты, которая присутствовала в остальной части дома. В его «квартире» даже имелся отдельный выход на улицу — через него двое работников Браге сейчас переносили вещи с повозки. Регине была выделена целая комната, что в первую очередь было связано с планировкой дома. В комнате уже стояли большой сундук с одеждой и постельным бельём и сундук поменьше — с прочими вещами. Девочке предстояло разобрать вещи самостоятельно, поэтому Браге и Кеплер оставили её одну. Миновав средних размеров светлицу, они прошли в уже обжитую комнату Кеплера, где теперь вместо его койки стояла потрёпанная, но добротная двуспальная кровать. Взгляд на неё отразился в груди Кеплера болезненным уколом — он снова неудачно пригубил побитый бокал. — Я посчитал целесообразным в Ваше отсутствие заменить постель — мы ожидали, что Вы приедете с женой… — пояснил Браге спокойным, но несколько меланхоличным тоном. — Перемещать её обратно будет затруднительно, да и некуда, так что… она теперь часть Вашей квартиры. — Спасибо, Тихо, — сухо отозвался Кеплер. — Разрешите мне побыть одному. — Разумеется, Иоганн. Отдыхайте, завтра нам предстоит обсудить некоторые расчёты и подвести итоги лета, — Браге на мгновение положил ему ладонь на верхнюю часть плеча и, уже направившись к выходу, сказал: — Надеюсь, что Вы с Региной сможете присоединиться к нам за ужином. Тихо ушёл. Кеплер, не найдя в себе сил незамедлительно перенести сундуки из светлицы в комнату и начать их разбирать, рухнул на заправленную кровать и глухо застонал. Матрас был слишком мягким. Слишком много места. Слишком комфортные условия для него одного. Слишком бессмысленные, учитывая его привычку засиживаться допоздна и рано вставать. Кеплер провёл пальцами по лицу и уставился на навес над кроватью. Он не верил в то, что Бог наказывает его. Не верил, но чувствовал всепоглощающую вину — перед Барбарой и Региной, перед собой и Богом. И он знал, как можно заглушить эти мысли, хотя бы на некоторое время перестать существовать. Для этого вовсе не обязательно было выводить из себя Браге и принимать унизительные удары его руки. Один из возможных инструментов прямо сейчас был на нём — он стягивал тонкой полоской из грубой кожи его камзол. Другой, с острым уголком, лежал на столе среди бумаг с расчётами и неудачными геометрическими рисунками. Боль — та, которую он осознанно причинял себе, и та, которую причиняло его слабое тело, не умеющее бороться с болезнью — помогала выгонять из головы лишнее, концентрироваться на астрономии. Но заниматься самобичеванием сейчас было рискованно. На двери его комнаты была щеколда, так что незваный гость не застал бы его в унизительном положении, но в соседней комнате была Регина, которой в любой момент могло что-то потребоваться. Поэтому Кеплер отложил это занятие до ночи и заставил себя взяться за сундуки.

***

Ужин прошёл тяжело. Во время трапезных разговоров только ленивый не принёс ему соболезнования в связи со смертью Барбары, а он… он чувствовал себя самозванцем, который недостаточно убит горем. Благо, его мрачные мысли, отражавшиеся на лице, все приняли за скорбь. Было и хорошее: Браге упомянул, что его сестра прибудет завтра пополудни, и пообещал Регине экскурсию по «временным павильонам». Похоже, ей удалось произвести на него правильное первое впечатление. Кеплер заметил тягу Регины к наукам ещё до первой поездки в Прагу, но на тот момент в силу возраста и позиции Барбары сумел только заложить основы: научил её бегло читать и писать с минимальным количеством ошибок по-немецки, начал обучать азам латыни. Теперь у Регины была хорошая возможность расширить свои знания — если она понравится Софии так же, как понравилась Тихо. Вернувшись с ужина в свою часть дома, Кеплер проследил за тем, чтобы Регина легла спать. После изнурительной дороги она должна была быстро отойти ко сну, но Кеплер понимал, что изобилие впечатлений может вытворить с юным разумом, поэтому покинул её комнату, только когда дыхание девочки стало размеренным и глубоким. В своей комнате он незамедлительно взял со стола латунный транспортир, небольшой, легко помещающийся в руку, но острый, из-за особенностей обработки способный порезать как бумагу, так и кожу. Опустился на стул и расстегнул манжет рукава. На запястье виделись тонкие белые линии, поверх которых затягивались струпьями более свежие шрамы. Он отточенным движением саданул по предплечью, сжав зубы, как вдруг в дверь постучали. Кеплер вздрогнул, отбросил транспортир обратно на стол и поспешно застегнул манжет, но не отозвался — в надежде, что поздний гость не станет ломиться в комнату и просто уйдёт. Напрасно. Второй серии стуков не последовало — дверь просто приоткрыли, и в комнату заглянул Тихо. — Иоганн, Вы работаете? — несколько удивлённо вопросил он, проходя внутрь. — Хотел порисовать — расчёты не идут, — соврал он, не поднимая глаз. Разумеется, он имел в виду геометрические рисунки — иллюстрации к расчётам, размышлениям, задачам и тому подобному. Зарисовки людей или природы ему не давались, а вот вычерчивать правильные углы доставляло определённое удовольствие — как на бумаге, так и на собственной коже — так что… в каком-то смысле это даже не было ложью. — Совсем себя не жалеете… — на плечи легли руки, и Кеплер снова невольно вздрогнул. — Порой мне кажется, что только этим я и занимаюсь, — невесело усмехнулся Кеплер. Тепло ладоней Браге проходило даже сквозь плотную ткань. Оно одновременно успокаивало и сковывало, не давая пошевелиться. Вдохнуть. — Вы что-то хотели, Тихо? — Кеплер смотрел на подрагивающую свечу и старался дышать размеренно, говорить спокойно и самую малость устало. А не напуганно. — Только справиться о Вашем самочувствии, Иоганн… Браге оставил его плечи в покое, отшагнул. Позволил вдохнуть. Кеплер осторожно поднялся, сам не зная зачем, и повернулся к Тихо. — …мне показалось, разговоры о Вашем горе Вам досаждали. — Вы невероятно проницательны, Тихо, — Кеплер на мгновение сжал зубы и постарался выдавить улыбку; он был уверен: получилось вымученно. — Однако спешу Вас заверить, в остальном моё самочувствие можно назвать вполне приемлемым. Тихо хмыкнул. Должно быть, не поверил. — Что ж, в таком случае, завтра мы сможем с новыми силами влиться в рабочий темп… Браге вдруг совершенно неожиданно вскинул руки и поправил полукруглую фрезу Кеплера. — Я на Вас рассчитываю… — ненадолго задержав пальцы на основании его шеи, проговорил Тихо. Кеплер не сумел оторвать взор от глаз напротив. Отчего-то казалось, что сейчас, именно сейчас, произошло что-то важное, ключевое — что-то подобное он испытывал, когда в орбиты планет так хорошо вписались правильные многоугольники. Правда, то оказалось ошибочным суждением. Быть может, сейчас он тоже вот-вот сделает неправильный вывод? За мыслями Кеплер не заметил, как Браге отпустил его и оказался возле двери. — Доброй ночи, Иоганн. — Доброй… Дверь закрылась. Кеплер ещё какое-то время стоял посреди комнаты. Он не мог объяснить хотя бы себе, что сейчас произошло, почему на него так подействовал простой жест. Ничего ведь не произошло. Просто Тихо поправил его воротник. Просто Тихо заботится о нём, как и следует наставнику заботиться о подопечном. Как того и требовал Кеплер. Просто он необходим Тихо так же, как и ему — Тихо. Просто Иоганн устал.

***

Он прекрасно понимал, что не уснёт ещё очень долго. Понимал и всё равно попытался лечь спать. В голове всё никак не могла оформиться какая-то мысль, но отчего-то казалось, что будет она непременно пугающей и греховной. Кеплер в очередной раз перевернулся с бока на спину, открыл глаза и глубоко вздохнул. Следовало прогнать из головы лишнее. Он поднялся резким рывком и первым делом направился к двери, чтобы запереть ту на щеколду. Затем он взял со стула ремень — кожаный, около дюйма в ширину, с резной металлической бляхой, он был, пожалуй, одной из самых дорогих вещей в его гардеробе. Хлестать себя Кеплер наловчился ещё после апрельского инцидента. Тогда он чувствовал стыд, какой испытывает провинившийся ребёнок — такой ребёнок закономерно получает наказание от ответственного за него взрослого, учителя или родителя. Иоганн взял на себя обе роли: каждый раз он-ребёнок сжимал зубы и шёпотом считал удары, а он-взрослый вместо трости заносил для каждого нового ремень. Кеплер стянул с себя недавно выстиранную слугами Браге ночную рубашку и остался в подштанниках, которые носил под дневной одеждой. По тёплой голой коже пробежали мурашки — конец августа выдался прохладным, ночи становились всё темнее и холоднее. Он бросил рубашку на кровать, поудобнее перехватил ремень одной рукой, а другой схватился за спинку стула. Удар. Карие глаза с осуждающим взглядом растворяются. Барбара умерла. Смерти не стоит бояться, её нужно принимать как факт — все однажды окажутся «по ту сторону». Встретит ли он там Барбару снова или… Удар. Там будет пустота? Никто не в силах доказать или опровергнуть хоть что-то, связанное с религией, и уж тем более никто не заглядывал «за грань». Бог в человеческом представлении — через многовековые тексты — обещает вечную жизнь. Мартин Лютер обещает, что перехода к ней не стоит бояться. Удар. Кеплер боится потерь. Он боится потерять Регину. Он боится потерять себя. Почему-то он не боялся потерять Барбару… Удар. Почему мысли опять замыкаются на Барбаре? Он её не любил. Удар. Он любил её недостаточно. Он виновен в её смерти. Виновен в том, что не скорбит. Удар. Но, если верить Аристотелю, существование определяется мыслью. Если в голове нет ни одной — человек не существует. И точно ни в чём не виновен. Ни перед кем. Удар. На этот раз гораздо более сильный. Барбара, Аристотель, Бог — всё поглощает красная вспышка. Природа не терпит пустоты, значит, она из чего-то состоит. Удар. Почему ему досталась голова, которая ни на секунду не может остановить мыслительный процесс? Даже сейчас. Хотя, если он способен концентрироваться только на науке, быть может, это не так уж плохо? Удар. Из красной пелены на него смотрят карие глаза. Но не такие, как у Барбары, другие — с зелёным отливом. Удар. Глаза не исчезают, а становятся чётче. Из красной мглы выглядывает латунный протез носа и рыжие усы, которые посмеиваются над его попытками выгнать их обладателя из головы. Удар. Тихо поправляет его воротник. Удар. Рука ложится на шею и скользит вверх к щеке. Удар. Пальцы тёплые. Они взаправду касались его щеки только дважды, в апреле — мимолётно. Удар. Кеплер слишком отчётливо представляет это нежное касание, от которого низ живота стягивает тёплым волнением. Удар. Что ты хотел, чтобы он сделал? Удар. Ты хотел, чтобы он остался. Удар. Зачем? Кеплер остановился и, тяжело дыша, поставил вторую руку на спинку стула. В голове и правда ни осталось ничего. Ничего и никого, кроме Тихо, который смотрел на него смеющимися и какими-то потемневшими глазами. Тихо, который находился непозволительно близко. Тихо, который трогал его уверенно, по-хозяйски. Тихо, от которого Кеплер зависел больше, чем думал. Тихо, который сегодня стал отправной точкой его грехопадения.