За Гранью

      Кладбище на окраине Хогсмита стало местом погребения всех, кто пал в битве два года назад. Белые мраморные плиты резко выделялись среди старых, почерневших надгробий с затёртыми именами. Они резали глаз новизной, чистотой и обилием венков. Могилы погибших буквально утопали в разноцветном цветочном море.       Днём здесь было не протолкнуться от желающих выразить почтение павшим, но ближе к вечеру оставались только семьи и самые близкие люди. С наступлением ночи кладбище пустело вовсе.       Прямо за холмами, в сторону Хогвартса и Лондона, гремел праздник. Небо то и дело взрывалось фейерверками, ветер приносил обрывки музыки. Там горели тысячи огней и царило веселье.       Эта майская ночь была на удивление тёплой и немного душной. Воздух, пропитанный пыльцой и запахом сырой земли, стоял неподвижно.       Около ворот кладбища раздался хлопок аппарации, однако человек так и не появился. Старый Генри, смотритель, вышел из сторожки и быстро кинул диагностическое заклинание на место, где, как ему показалось, он слышал шум. Магия ничего не выявила. Постояв ещё немного, мужчина вдруг понял, что на самом деле увидел сову и вышел посмотреть на птицу в надежде получить письмо от сына, но та ничего не принесла. Немного постояв, он вернулся в дом.       За его спиной, у самой ограды, бесшумно выдохнула Гермиона Грейнджер. Конфундус сработал — старик ушёл, уверенный, что его потревожила сова. Она обновила чары невидимости и убрала палочку. Пятнадцать минут назад она сбежала с министерского приёма — сразу после обязательных тостов. Едва дождалась момента, когда можно уйти незамеченной, и сейчас собиралась с силами, чтобы совершить самый рискованный и, возможно, глупый поступок в своей жизни.       Подождав ещё немного, пока смотритель вернётся к чтению вечерней газеты, Гермиона скользнула на территорию кладбища и уверенно двинулась сквозь ряды могил в поисках нужной.       Искомая плита была простой. Без вычурных рун, без золота.       «Фред Уизли. 1978 — 1998. Торжественно клянусь, что замышляю только шалость».       Гермиона медленно обвела надпись пальцами, вспоминая, как неестественно бледный Джордж выводил эти буквы дрожащей палочкой. В итоге надпись получилась слегка корявой, словно её писал маглорождённый первокурсник, впервые взявший перо вместо шариковой ручки, но переделывать никто не стал.       Гермиона неподвижно стояла у камня, сжимая маленькую склянку с густым зельем. Собравшись с мыслями, она достала из складок мантии небольшой ромбовидный камень и бросила его на могилу. Затем наклонила сосуд: половину жидкости вылила на землю, а вторую залпом проглотила сама.       Горло тут же сковало холодом, и стало невозможно сделать вдох. Тело перестало слушаться, ноги подкосились, и она, не удержавшись, рухнула на колени, пачкая мантию и дорогое бархатное платье, купленное специально для приёма.       Всё ещё цепляясь за камень, она на последнем оставшемся в лёгких воздухе прошептала короткое заклинание — и наконец упала на землю.       Пять секунд ничего не происходило. Гермиона лишь безуспешно пыталась вдохнуть.       А потом в её голове будто что-то взорвалось.       Всего на секунду она увидела: яркую вспышку, стену, улыбающегося Фреда. А затем наступила она — пустота. Не тьма. Именно пустота.       И в ней она растворялась, обращалась в ничто, постепенно сливаясь с отсутствием всего.       Если бы Гермиону попросили описать место, где она очутилась, вернее, очутилось нечто вроде неё, она бы не смогла, несмотря на весь свой словарный запас. Потому что пустота никогда и не была местом как таковым, а скорее отсутствием всего, что знает живущий. Чем-то за гранью понимания и ощущений.       Здесь нет ни холода, ни тепла, ни света, ни даже темноты, потому что темнота всё же есть, а здесь нет ничего и никогда не существовало. И лишь сознание волшебницы, упорно продолжающее работать вопреки всему, нарушало эту вечную и непоколебимую суть. Она перешла грань.       Гермиона не знала, сколько находилась в пустоте, потому что само понятие времени исчезло. Ей одновременно казалось, что она только погружается и что пробыла здесь уже не одно тысячелетие, постепенно растворяясь, словно в кислоте. Это могло бы быть страшно, но страх тоже исчез, оставляя после себя лишь чувство ожидания непонятно чего.       Ничего не изменилось, но появилось осознание: она не одна. Не было ни образов, ни перемещений, но сама пустота обрела форму вопроса, которого никто не задавал.

«Цель».

      Это не было словом. Не было звуком. Это просто случилось в её сознании, как понимание того, что ты уже знаешь.

«Твоё время не пришло».

      И снова Гермиона не услышала — она узнала это. Так же, как осознала, что следующая мысль станет ответом и что этот ответ свяжет её с тем, чему нет правильного имени в мире, откуда она пришла.       Она подумала: «Фред Уизли».       Пустота на мгновение стала плотнее. А затем сознание наполнилось ответами на так и не заданные вопросы. Не словами. Не образами. Просто знанием: что она должна сделать, что получит взамен и какой будет цена.       Последнее, что она успела понять, сохраняя в пустоте те немногие частицы своего сознания, — что у неё нет выбора. Потому что пустота не торгуется. Она просто позволяет. И Гермиона соглашается, потому что выбора как такового нет. Она знала, за чем шла, и не может уйти просто так — ей не дадут.       Последнее, что она чувствует, — как сознание окончательно растворяется и великая пустота выталкивает из себя все частицы её души за другую грань, очищая себя и возвращаясь в состояние вечного покоя.       Перемещение болезненное: её словно разбирают на мельчайшие атомы и протаскивают по пути длиною в вечность, а затем стремительно собирают обратно, рождая заново сознание, личность и магию.       Гермиона открывает глаза.       Белое пространство ослепляет отвыкшие от света глаза, она щурится, пытаясь рассмотреть место, куда попала. Понятия времени всё ещё нет, но появились пространство, эмоции и чувства, и после пустоты это кажется таким огромным, что какое-то время Гермиона замирает, не веря своему счастью.       Когда глаза привыкают, она начинает различать детали. Место, в котором она оказалась, кажется одновременно невероятно огромным — невозможно охватить взглядом, — и настолько маленьким, что хватит пяти шагов, чтобы добраться до конца.       Понятие пространства только начинает появляться и ещё недостаточно укрепилось, чтобы иметь привычные чёткие формы и границы. Привычных цветов тоже нет, поэтому всё вокруг окрашено в равномерный белый цвет. Поразительно чистый, такого не найти больше нигде. В нём нет ни намёка на другие оттенки, так как это скорее даже не белый, а просто отсутствующий цвет, видимый лишь благодаря тому, что здесь появился свет.       Свет наполняет каждую частицу этого пространства, источается отовсюду и ниоткуда одновременно. Он не слепит, хотя кажется невыносимо ярким. Он не даёт теней, потому что теням ещё неоткуда взяться. Каждый дюйм места освещён одинаково ровно и безжизненно. Гермиона опускает глаза на свои руки — они кажутся ей нереально яркими в этой окружающей белизне.       Обернувшись, Гермиона замечает лестницу. Такую же странную и непонятную, как и всё вокруг. Лестница не начинается ни с первой ступени, ни с перил. Она просто вырастает из пола, уходя вверх настолько высоко, что верхушка теряется.       Лестница не сужается в перспективе. Каждая ступень видна так же чётко, как и первая, поэтому невозможно понять, где она заканчивается — если заканчивается вообще. А сбоку стоит едва различимый человеческий силуэт, и Гермиона знает, кто это.       Как она и предполагала, чтобы дойти до лестницы, хватает трёх шагов. Пространство сокращается, и она оказывается у первой ступени. Безмолвный серый силуэт всё так же неподвижно стоит сбоку.       — Пойдём за мной, — говорит Гермиона и даже немного пугается звука собственного голоса, потому что забыла не только, как он звучит, но и о существовании звуков вообще.       Путь начался. Ведьма знает: он будет неестественно долгим, как знает и то, что тень последует за ней. Но стоит только обернуться — и всё путешествие потеряет смысл, так как выпрошенная ею душа вернётся назад. Смерть не прощает ошибок.       Первый шаг даётся легко. Ступень принимает её вес и не исчезает. Гермиона делает второй, третий, четвёртый. Всё вокруг окутано непроницаемой тишиной. Правило — не оборачиваться и не останавливаться, чтобы ни случилось — как мантра крутится в голове.       Она поднимается выше.       На двадцатой ступени воздух становится плотнее, появляются едва различимые тени, пространство вокруг сгущается и становится чуть более осязаемым. Гермиона чувствует присутствие за собой так отчётливо, словно кто-то дышит ей в затылок.       «Ты можешь просто посмотреть. Один раз. Он не узнает. Вдруг тебе показалось и там никого нет?» — голос, звучащий в самой голове, её собственный, словно мысль. Нет, не её — чей-то чужой, как наваждение.       Гермиона вздрагивает и сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она не оборачивается.       «А это точно Фред? Ты уверена, что это он, а не кто-то другой?» — возникает в голове неожиданная мысль. Сердце пропускает удар, но Гермиона продолжает идти.       Она делает ещё шаг. И ещё. Считает ступени, чтобы заглушить собственный навязчивый голос.       На тридцатой ступени идти становится тяжелее. Лестница не становится круче, не меняет формы, но каждая ступенька буквально примагничивает ноги, и требуется определённое усилие, чтобы их оторвать. А за спиной снова тишина.       «Подожди, он же отстанет! Подожди! Оглянись», — мысли начинают путаться, считать ступени и не сбиваться становится сложнее, а мантру «не останавливаться и не оглядываться» старательно вымещают сомнения.       Гермиона закусывает губу. Не останавливаться. Не оборачиваться. Нельзя. Она шепчет это уже вслух, чтобы случайно не забыться, и упрямо продолжает идти.       Тридцать седьмая ступень. Сороковая.       Беспокойство перерастает в неосознанный страх, а желание становится всё более навязчивым. Гермиона ещё помнит: угрозы нет — только бесконечная лестница, белый свет и тень позади. Но страх постепенно заполняет всё её существо.       Ладони ощущаются липкими от пота, дыхание сбивается. Говорить и идти всё сложнее.       — Подожди, Гермиона, я не поспеваю за тобой, — голос Фреда слышится так, будто он сильно отстал и немного запыхался. Настоящий и такой живой. Гермиона спотыкается, едва не падая на колени. — Посмотри на меня. Я здесь, а ты уже так высоко.       Это жестоко и страшно. Она помнит, что нельзя, но так хочется. Голос Фреда слишком настоящий, что практически невозможно ему не поверить.       Гермиона зажмуривается. Крепко-крепко, до искр под веками.       — Тебя там нет, — шепчет она. — Ты за мной. Но мне нельзя смотреть. Нельзя останавливаться.       Голос не отвечает. Тишина становится ещё плотнее.       На шестидесятой ступени она чувствует прикосновение к плечу — кто-то настойчиво пытается привлечь её внимание. Это почти срабатывает: Гермиона дёргается и практически поддаётся, но всё же не оборачивается. Вдох, выдох — и она начинает почти бежать, чтобы скрыться от себя же самой.       Ступени мелькают под ногами. Она больше не считает. Голоса и мысли множатся, накладываются друг на друга, превращаясь в какофонию. Собственный голос. Голос Фреда. Они зовут её. Уговаривают. Умоляют.       «Обернись, подожди, посмотри, остановись…»       Она не оборачивается и не останавливается.       В какой-то момент шум в голове становится настолько невыносимо громким, что становится больно физически. Гермионе кажется, что она сходит с ума, и она кричит, зажимает уши, делает шаг.       Вспышка перед глазами. Она снова на том же кладбище, на той же могиле. Стоит тёплая майская погода, под ногами — холодная и мокрая земля, вдали всё так же видны вспышки салютов. Она вернулась назад.       Сил, чтобы что-то сделать, не осталось, и Гермиона продолжает лежать на влажной земле, учась заново дышать. Мысли всё ещё путаются, а мир вокруг настолько объёмный, что кажется иллюзией.       Постепенно адреналин стихает, и возвращаются ощущения и звуки. Только сейчас девушка осознаёт, что она снова находится в мире живых и что она смогла пройти за грань и вернуться обратно. Целостной и, на удивление, живой. Смерть вернула её полностью, бережно сохранив каждую частичку души.       В голове крутилось условие этой ненормальной сделки: «Год. Его любовь. Или смерть». Гермиона попыталась отогнать мысль об их возможных чувствах — и тут же скрутилась от резкой боли под рёбрами. Чёрт! Даже думать нельзя. Условия не обсуждаются. Истеричный смех приходит одновременно с чувством облегчения, и Гермиона, не сдерживаясь, смеётся и катается по земле, сминая под собой хрупкие стебельки цветов. По испачканному лицу ручьём текут слёзы, смешиваясь с грязью и оставляя на бледной коже серые полосы.       Постепенно смех затихает и переходит в неконтролируемые рыдания, когда плачешь настолько сильно, что воздуха не хватает в лёгких и начинаешь задыхаться, душимый собственными чувствами. Гермиона выплёскивает на могилу всё напряжение, страх и боль, которые преследовали её на пути.       Над кладбищем не слышно ни звука. Голос Гермионы просто исчез, оставшись вместе с криком в том белом пространстве. Эта тишина является лучшим подтверждением, что Гермиона всё сделала правильно и Фред вернулся к жизни.