Утро
4 апреля 2026 г., 20:10
Гермиона не заметила, когда стихли салюты и наступила ночь. Когда эмоции выплеснулись, девушка так и осталась лежать на земле, не в силах пошевелиться. В голове было поразительно пусто и легко. Она бездумно смотрела на ночное небо.
Темнота постепенно сменялась предрассветными сумерками, небо медленно окрашивал рассвет. Девушка словно впала в транс, пребывая на границе сна и реальности, не замечая ни мокрого платья, ни холода земли, ни неудобств. В себя она пришла только тогда, когда на горизонте появились первые солнечные лучи, мешающие держать глаза открытыми. Начинался новый день, а вместе с ним — отсчёт жизни самой Гермионы.
Волшебница поморщилась от назойливого света, перевернулась на колени и по привычке попыталась встать. Ступни пронзила резкая боль, словно она встала не на сырую землю, а на раскалённые угли. Гермиона закричала, но из горла не вылетело ни звука. Она снова упала на колени, попыталась отдышаться, затем, не меняя позы, полезла во внутренний карман мантии и вытащила заранее подготовленный порт-ключ домой.
Миг — и вот она уже не на кладбище, а распластана на пушистом ковре в своей квартире в Косом переулке. Разжала руку — порт-ключ в виде винной пробки глухо стукнулся об пол и закатился под тумбу. Гермиона осталась стоять на четвереньках посреди прихожей, тяжело дыша.
Ноги напоминали о неудачной попытке встать после ритуала. Каждое движение отдавалось тупой пульсацией в ступнях. Попытаться подняться — значит снова почувствовать нестерпимую боль на кладбище. Остаётся только ползти до аптечки. И она поползла.
Рука — колено — подтянуться. Рука — колено — подтянуться. Ковёр под ладонями мягкий, светлый, и Гермиона пачкает его, оставляя длинные волочащиеся следы. Беззвучные стоны слетают с губ тяжёлыми вдохами. Это теперь единственный громкий звук, который она сможет издать.
Аптечка привычно лежала на нижней полке платяного шкафа. Тёмно-красный пузырёк с сильным обезболивающим нашёлся сразу. Девушка выпила одним глотком почти половину горькой жидкости и прислонилась спиной к дверце, ожидая эффекта.
Прошло несколько минут, и снадобье наконец начало работать. Боль не ушла полностью, но изменилась, перестала быть невыносимо жгучей и режущей, превратившись в тупую и монотонную — к такой ещё можно привыкнуть.
Просидев ещё немного и убедившись, что улучшений не последует, Гермиона ухватилась за ручку шкафа и, подтянувшись, встала. Колени снова подогнулись, но девушка устояла, заметно морщась. Медленно, словно после дикого похмелья, она пошла в ванную. Её то и дело вело в сторону, приходилось придерживаться за стену.
Грязная мантия, бархатное платье, похожее теперь на тряпку возле входа, и даже нижнее бельё — всё полетело в дальний угол, чтобы потом отправиться на мусорку.
Гермиону колотило от холода. Она настроила воду погорячее и забралась в душ. Несмотря на то, что температура была обжигающей, холод и не думал уходить. Он свернулся где-то в груди и отдавал во всё тело. Девушка стояла под струями, не шевелясь, пока кожа не покраснела, а пальцы не сморщились.
Не помогло. Всё ещё дрожа, она наскоро вытерлась и закуталась в самый тёплый зимний халат. Холод никуда не делся. Халат грел только снаружи, а внутри, под рёбрами, словно засел кусок льда.
Гарри, помнится, тоже после возвращения из-за грани целую неделю не мог согреться. Что ж, если у Поттера прошло, возможно, и у неё пройдёт. К тому же она вроде как не умирала, а перенесла за грань только сознание — если повезёт, эффект исчезнет даже быстрее.
Гермиона вышла из ванной, на ходу затягивая пояс. Волосы ещё были мокрыми, но сил возиться с сушкой не осталось. Она просто закрутила их в узел на затылке и побрела на кухню. Возможно, утром она об этом сильно пожалеет, когда будет тщетно пытаться сначала расчесать, а потом и уложить пушистое и спутанное гнездо на голове.
Проходя на кухню, она бросила взгляд на календарь, висящий на стене. Третье мая. Ровно через год, если Фред не полюбит её, она умрёт. Гермиона зажмурилась и отвернулась. Она не могла написать ему, не могла сказать, не могла даже намёком объяснить, что случилось. Всё, что ей оставалось, — ждать и надеяться непонятно на что. Несмотря на то, что волшебница знала, на что идёт, сейчас ей как никогда захотелось жить.
Есть хотелось не так сильно, как спать, но она всё же достала хлеб, масло и наскоро сделала тост. С чаем возиться не хотелось — запила простой подогретой водой. Всё выполнялось на автомате. Спроси Гермиону, что она съела, — не сразу бы и ответила.
Усталость накатывала волнами. Оставив на столе пустую кружку и нож, она вернулась в спальню и забралась под одеяло, так и не сняв халата. Привычным движением палочки ведьма заблокировала дверь и камин, зашторила шторы, наложила заглушающее заклинание. Этот ритуал она проделывала, когда хотела остаться одна, и творила его без слов. Теперь её никто не потревожит.
Гермиона отложила палочку и провалилась в сон. За окном уже наступило утро.
***
Утро после второй годовщины победы выдалось пасмурным и дождливым. Дождь монотонно стучал по мостовым в Косом переулке, поливал лес около Хогвартса, размывал дорожки возле Хогсмита, барабанил о новую крышу Норы. Джордж проснулся от этого звука несколькими минутами ранее и теперь бездумно лежал, глядя в потолок на втором ярусе когда-то их общей с Фредом кровати. Голова неприятно гудела после вчерашнего. Годовщина… Подумать только, два года… После обязательной части Министерского приёма Джордж перенёсся в самый захудалый кабак, который смог найти, и напился там практически до потери памяти дешёвым алкоголем. Дело не в том, что он сэкономил или не мог позволить себе место поприличнее. Мог. Просто это было чуть ли не единственное место во всём магическом Лондоне, не отравленное праздничной атмосферой. Джордж ещё помнил, как практически в сопли пьяного его нашёл отец, как мать, аккуратно поддерживая, вела его в комнату и как, несмотря на сильное опьянение, он всё же забрался на второй ярус кровати, не желая занимать место погибшего брата. Алкоголь ещё не до конца выветрился, и в голове было приятно тихо и пусто. Не было в ней ни полуразрушенного замка, ни криков боя, ни воя скорбящих, ни лиц погибших. Даже Фреда… Ничего. Лишь туман и пустота. Идеально. Джордж снова закрыл глаза и собирался уже погрузиться в поверхностный пьяный сон без сновидений, когда внезапно понял, что слышит то, чего по определению в этой комнате быть не должно. Снизу, где обычно спал Фред, раздавалось тихое посапывание. Что? По негласной общей договорённости в семье Уизли никто и никогда не занимал место Фреда. Однако… Кто-то явно там был. Это открытие настолько возмутило Джорджа, что он резко подскочил и свесился почти наполовину вниз, чтобы получше рассмотреть нарушителя и прогнать его. На кровати Фреда спал… Фред?! От шока руки Джорджа в момент ослабли, и он, не удержавшись, рухнул на пол, больно ударяясь спиной. — Джордж? — голос Фреда был хриплый спросонья и немного испуганный от внезапного пробуждения. Джордж не мог ответить. То ли от шока, то ли от жёсткого приземления голос пропал. Он лежал на холодном полу, глядя в потолок снизу, и пытался понять, не спит ли он. Алкоголь ещё не выветрился. Мозг плавал в тумане. Но боль в спине была слишком реальной, чтобы быть сном. Фред сел на кровати, свесил ноги, внимательно разглядывая распластавшегося на полу брата. Такой же худой, взлохмаченный, в той же грязной одежде, в которой они сражались два года назад. Фред ни капли не изменился с момента, как Джордж видел его в последний раз живым. — Джордж? — повторил Фред, и в голосе появилось беспокойство. — Ты чего разлетался? — Старший близнец пересел на пол к Джорджу и аккуратно потряс того по плечу. — Ты вообще как, живой, придурок? — Испугавшись, что брат всё же неудачно приземлился, Фред привычным движением достал свою палочку и кинул диагностические чары. Чары показали, что всё в порядке, и парень снова потряс лежащего, но уже чуть сильнее. Джордж открыл рот. Закрыл. Горло пересохло. — Ты… — выдавил он. Голос прозвучал как-то слишком тихо и хрипло. — Я? — Фред наклонил голову. — Что я? Я спал. А потом ты грохнулся, как мешок с картошкой, и теперь изображаешь прикроватный коврик. Ты как, братец Фордж, в порядке? — Ты… здесь, — наконец закончил Джордж и тихо рассмеялся. Фред нахмурился. — Ну… Вроде здесь. А где, собственно, должен? — Он потянулся, хрустнув позвоночником. Поведение близнеца ему совсем не нравилось. — Слушай, у меня в голове каша. Последнее, что помню, — Перси против своего начальника палочкой машет и язвит тому, а потом… пустота. Наверное, в голову прилетело. Меня кто домой-то аппарировал? — Заметив, что находится дома в той же грязной уличной куртке, Фред поморщился и скинул её на стул. И как только мама допустила такое свинство… если только… Ужасная догадка отразилась на его лице, и Фред побледнел. — Джордж, с семьёй всё в порядке? Мама, папа, Джинни, Перси, Рон, Билл, Чарли — они… Они все живы? А Гермиона и Гарри? Как они? Мы победили? — Вопросы посыпались нескончаемым потоком. Фред обеспокоенно тараторил, не прекращая трясти молчаливого брата. Джордж поймал его руку и сжал даже чуть сильнее, чем нужно. — Все живы. Теперь все живы, — он закрыл второй рукой глаза и продолжил: — Мы победили. Мерлин всемогущий, если это сон, пусть он никогда не проснётся… Это… Это всё так реально, что хочется верить. В груди стало нестерпимо горячо. — Слава Мерлину, — Фред и сам не заметил, как замер в ожидании ответа и, кажется, не дышал. Счастливая улыбка сама наползла на лицо. «Теперь все живы», — слова брата сняли тяжёлый камень с души, и он хотел было уже рассмеяться и подколоть Джорджа за его неудачное пробуждение, пока мозг не зацепился за одну фразу. — Теперь? Что значит «теперь»? — Фред убрал руку с глаз брата и теперь внимательно смотрел на него, ожидая пояснений. Машинально он начал тереть щёку. Привычный жест, когда он что-то не понимал или решал сложную задачку. Джордж всё же сел и теперь, не моргая, смотрел на него — такого живого и настоящего. На того, кого не должно было быть здесь, но вот он стоит. В своём грязном свитере, со спутавшимися волосами и следом от подушки. Стоит и, кажется, не понимает, что своим существованием буквально ломает привычный порядок вселенной. — Фред, ты действительно не помнишь, что случилось в тот день? — Первый шок сменился истерикой. Голос срывался, становясь то еле слышным, то неестественно тонким и писклявым, а потом он рассмеялся. Громко и надрывно, но совсем не весело. Джордж сидел на полу и смеялся, раскачиваясь из стороны в сторону, периодически переходя на подвывания и всхлипы. Смеялся даже тогда, когда воздуха в лёгких перестало хватать и хохот стал абсолютно беззвучным. Кажется, он всё-таки спятил. Фред замер в шоке, уставившись на брата. Он никогда не видел Джорджа таким. Никогда. Ни когда ему было больно, ни когда их любимую сестру утащило в Тайную комнату, ни во время войны. Брат мог плакать, мог быть в ярости или метаться в беспокойстве, но такое… Такую истерику на грани безумия Фред не видел никогда за всю свою жизнь и откровенно растерялся, не зная, что ему сделать. — Джордж, — позвал Фред. Тише, чем планировал. Ноль реакции. — Джордж! — громче, но снова в никуда. Теперь уже стало реально страшно, и Фред сделал единственное, что пришло ему в голову. Он наотмашь ударил брата ладонью по щеке, а затем сразу же притянул его к себе и крепко обнял, прижимая голову Джорджа к плечу и гладя по волосам, как маленького ребёнка. Ни один из них не знал, сколько они просидели на полу. Колени Фреда затекли и неприятно ныли, но он не отпускал брата, гладя его по спине и обнимая. Сам того не замечая, Фред начал слегка раскачиваться, словно пытался убаюкать Джорджа, а в голове крутился вопрос: «Что, блять, происходит?». Постепенно всхлипы становились всё реже, а дыхание Джорджа медленно приходило в норму, но его пальцы всё ещё цеплялись за свитер брата, и он как ненормальный пытался вдохнуть его запах — пыль, дым, терпкий запах пота и самого Фреда. — Ты настоящий, — прошептал Джордж в плечо брата. — Ты правда настоящий. — Настоящий, — Фред кивнул, всё ещё не до конца понимая, но поддерживая. — Я здесь. — Я думал… Я думал, что это очередной сон, а потом — что сошёл с ума, но ты… Невероятно, ты правда вернулся. Два года. Два года назад тебя раздавило стеной… — Джордж запнулся, но, прежде чем Фред успел что-то спросить, продолжил: — Ты… Ты умер два года назад, понимаешь? В той битве. Перси сказал, что это его вина. Он… до сих пор себя винит… А я… Я помню твоё тело в Большом зале. Мерлин… Оно до сих пор снится мне почти каждую ночь. Мёртвый ты, похороны… могила. Фред… ты умер два, дракловых года назад! Понимаешь! Два года! А теперь ты возник тут как ни в чём не бывало, и, блять, ты, сука, живой! — В конце монолога Джордж сорвался на крик и теперь уже сам тряс замершего брата. Фред не сопротивлялся. В голове не укладывалось то, что Джордж говорил ему, но почему-то верилось. — Два года, — повторил Джордж, и голос его снова сорвался на шёпот. — Два года, Фред. Ты понимаешь? Два года я видел тебя во сне, а потом просыпался, два года смотрел на пустую кровать и вспоминал, что тебя уже нет! Два года топтался у твоей могилы. Да там тропинка уже образовалась от моих блужданий! А тут ты! Доброе утро, братец, я тут сплю, а ты падаешь! Какого хрена ты вообще помер, дебила кусок?! — Джордж… — Идиот придурошный! — Я нихрена из этого не помню, — тихо сказал Фред. — Я правда не помню. — Я уже понял, что ты не помнишь! — Джордж зажал пальцами переносицу, пытаясь собрать мысли воедино. — И это хуже всего. Потому что я помню, родители помнят… Джинни… Перси… Мы все помним всё и… Блять… Ты последний мудак, что помер, но то, что ты вернулся… Спасибо. Спасибо тебе. Фред молчал. Что он мог сказать? Он неотрывно смотрел на брата, на его опухшее лицо, мокрые дорожки на щеках и слегка безумную улыбку. Руки теперь дрожали у обоих. — Джордж, я не знаю, что сказать. Я не знаю, как я здесь оказался. Я не знаю, почему я ничего не помню. Но я здесь. Я живой. И я никуда не уйду. Джордж смотрел на него. Долго. Пристально. — Обещаешь? — спросил он. — Клянусь, — Фред протянул Джорджу мизинчик. Ведь клятва на мизинчиках самая серьёзная, и нарушить её точно нельзя. Джордж усмехнулся и протянул мизинчик. Это действительно серьёзный аргумент. В комнате снова стало тихо. Но на этот раз тишина была уютной и правильной. Они сидели на полу ещё несколько минут. Колени у обоих уже ощутимо ныли, но никто не шевелился, восстанавливая душевное равновесие и осознавая случившееся. Внизу на кухне раздался грохот — это мама доставала сковородку, чтобы приготовить завтрак на семью. Впервые за два года Джордж почувствовал, что он вернулся домой, и губы растянулись в привычной насмешливой улыбке. — Пошли, ушлёпок, будем легализовать тебя в мире живых.
