Остаться

      Днём Фэнг жил обычной жизнью. Утром - будильник. Резкий, противный, он врывался в тишину комнаты, как непрошеный гость, и Фэнг каждый раз вздрагивал, хотя должен был бы привыкнуть. Он тянулся к тумбочке, нащупывал телефон, тыкал пальцем в экран, пока звонок не замолкал. Потом лежал несколько секунд, смотрел в потолок, слушал, как за окном шуршит что-то. Ветер. Или дождь. Или просто время.       Потом холодный пол под босыми ногами. Плитка была ледяной круглый год, и Фэнг каждый раз морщился, переступая с ноги на ногу, пока не доходил до коврика. В коридоре пахло кофе - мама уже встала.       Завтрак. Он садился за стол, смотрел на тарелку, но есть не хотелось. Не то чтобы он был сыт - просто еда казалась чужой. Мама ставила перед ним чашку с чаем, целовала в макушку, и он чувствовал тепло её губ на волосах, но оно не доходило внутрь. Оставалось снаружи, на коже, и быстро остывало.       Папа сидел напротив, читал новости с телефона, иногда бросал: «Не опаздывай». Фэнг кивал. Поднимался. Шёл одеваться.       По дороге в школу его догнал Бастер. Фэнг услышал его за полквартала - топот, дыхание, шуршание куртки. Бастер никогда не бегал тихо. Он вообще ничего не делал тихо. — Стоять! — крикнул он из-за спины, и Фэнг даже не обернулся, узнал по голосу. Бастер всегда появлялся шумно, будто его запускали из пушки. — Ты чего вчера пропал? Я тебе писал.       Фэнг не помнил, чтобы Бастер писал. Или помнил? Он полез в карман за телефоном, но не достал. Просто ответил: — Спать рано лёг.       Сказал и не задумался, просто ответил. Потому что правда была где-то там, не здесь, не в это утро, не на этой улице. — Ага, три раза, — хмыкнул Бастер. Он поравнялся с Фэнгом, зашагал рядом. Плечо к плечу. — Ну, ладно. Ты вообще какой-то… — он запнулся, подбирая слово, — отстранённый в последнее время. — Просто устал. — Вечно ты устал, — Бастер не настаивал. Он вообще не любил лезть в душу. Если человек не хочет говорить - значит, не хочет. Бастер просто толкнул Фэнга плечом и улыбнулся, — ладно, пошли. Там, говорят, по математике контрольная. — Сегодня? — Фэнг поморщился. — А ты не готов? — Бастер расхохотался. — Ну, бывает.       Он хлопнул Фэнга по спине громко, по-дружески, так, что тот кашлянул. И они пошли дальше. Мимо мокрых кустов, мимо луж, в которых отражалось серое небо, мимо старушки с зонтом, которая что-то бормотала себе под нос.       Они зашли в школу вместе. В коридоре было шумно как всегда. Кто-то бегал, кто-то списывал домашку на коленке, кто-то громко спорил о чём-то, размахивая руками. Пахло пирожками из столовой, потом и ещё чем-то, чем-то неуловимым, школьным, что не имело названия.       Фэнг шёл, смотрел под ноги, слушал Бастера. Тот рассказывал какой-то смешной случай про своего младшего брата, как тот вчера приклеил себе пальцы суперклеем, и пришлось везти его в травмпункт. Фэнг кивал в нужных местах. Улыбался. Как обычно.       Но внутри было пусто. Как будто кто-то вынул из него что-то важное и забыл положить обратно.       На литературе читали что-то про осень. Учительница стояла у доски, водила указкой по строчкам, и голос у неё был ровным, усыпляющим. «Октябрь - месяц увядания, — сказала она. — В природе всё замирает, готовится к долгому сну. Листья опадают, трава желтеет, дни становятся короче».       Фэнг смотрел в окно. За стеклом было серело небо. Голые деревья, чёрные ветки на сером фоне, как трещины на бетонной стене. По стеклу ползли капли. Фэнг следил за одной. Она двигалась медленно, застревала в пыли, потом срывалась и летела вниз. Он смотрел на неё так долго, что глаза заболели.       Бастер сидел через парту. Он не слушал, конечно - рисовал что-то в тетради. Поймал взгляд Фэнга, показал язык и отвернулся.       Фэнг улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той, что он надевал по утрам. Просто потому, что Бастер был рядом. И с ним всегда было легко.       Но потом улыбка сошла. Фэнг снова посмотрел в окно. На дождь, на капли, на серое небо.       И вдруг - дежавю.       Он уже был здесь.       Не то чтобы в этом классе, на этом уроке, с этими людьми. А просто в этом моменте. Те же голоса, тот же свет за окном, та же лёгкая тяжесть в груди. Учительница сейчас скажет: «Откройте тетради». Бастер шепнёт: «У меня нет». И всё будет так же, как уже было.       Учительница открыла журнал. Посмотрела на список. Сказала: «Откройте тетради».       Бастер наклонился к Фэнгу и шепнул: «У меня нет».       Фэнг замер.       Он знал. Он знал это за секунду до того, как это произошло. И теперь сидел, смотрел на Бастера и не мог вымолвить ни слова. — Ты чего? — спросил Бастер. — Ничего, — ответил Фэнг. — Задумался.       Он не соврал. Он действительно задумался. Только не мог вспомнить о чём.       После школы они задержались в спортзале.       Фэнг бил грушу. Раз. Два. Три. Руки в перчатках, пот на лбу, дыхание сбитое. Он не считал удары, просто бил изо всех сил. Груша раскачивалась на цепи, металлически лязгала, возвращалась, и он снова бил.       Бастер стоял рядом, надевал перчатки, что-то говорил. Фэнг не слушал. Он смотрел на грушу, на то, как она летит вперёд, как возвращается, как цепь скрипит при каждом ударе.       Бастер подошёл к своей груше, начал бить. Громко, шумно, с выкриками, он всегда так делал. Фэнг слышал его дыхание, слышал удары, слышал, как Бастер смеётся между подходами. — Ты сегодня злой, — сказал Бастер, снимая перчатки. — Что случилось? — Ничего, — ответил Фэнг. — Просто… не знаю.       Бастер посмотрел на него. Не лез в душу, просто смотрел. Потом кивнул. — Ладно. Пойдём, а то я есть хочу.       Фэнг улыбнулся. Снял перчатки, повесил их на скамейку. Потёкшая вода из крана в раздевалке воняла ржавчиной. Он смотрел на струю, на то, как вода бьётся о раковину, разбивается на мелкие капли. Кап. Кап. Кап. Как дождь.       Потом они разошлись по домам. Фэнг шёл медленно, не торопясь. Дождь моросил, но он не прятал лицо, пусть. Капли падали на лоб, на щёки, на губы. Холодные и пресные.       Он зашёл в подъезд, поднялся по лестнице. Дома было тепло. Пахло ужином. Мама сидела на кухне, смотрела телевизор, папа читал газету. — Ты как? — спросила мама. — Нормально, — ответил Фэнг.       Он поужинал, не чувствуя вкуса. Просто жевал, глотал, кивал. Мама говорила про тётю, про выходные, про то, что надо бы убраться. Фэнг слушал краем уха.       Потом ушёл в комнату. Лёг на кровать, посмотрел в потолок.       Телефон завибрировал - сообщение от Бастера. Смешная картинка. Фэнг поставил лайк и выключил экран.       Он лежал в темноте, слушал, как за окном шумит ветер. Или дождь. Или что-то ещё. Что-то, чему нет названия.       Мысли приходили и уходили. О школе, о Бастере, о том, что завтра нужно будет встать рано.       Но где-то на дне что-то лежало. Тяжёлое, тёплое, оно не давало уснуть. Фэнг не знал, что это, но и не пытался понять. Он просто ждал, когда стемнеет окончательно. Когда город заснёт. Когда можно будет встать, натянуть толстовку и выйти на улицу.       Он не знал, куда идёт. Но ноги знали.       Внутри ТЦ было так же темно и сыро, как в первый раз. Фэнг не считал, сколько ночей прошло. Он вообще не задумывался об этом. Просто поднимался на третий этаж, шёл по коридору мимо разбитых витрин, толкал двери без таблички. Всё само собой. Как дышать.       Магазинчик встречал его тишиной. Большие стеклянные двери пропускали тусклый свет из коридора, и в этом свете всё выглядело серым, призрачным.       Эдгар стоял у окна, лицом к выходу. К Фэнгу.       Он не изменился. Всё такой же идеальный, чистый, нетронутый. Пластик блестел в тусклом свете, тени под глазами лежали ровно, губы застыли в той же полуулыбке. Он стоял прямо - ни наклона, ни расслабленности. Просто был.       Фэнг постоял на пороге несколько секунд. Потом огляделся. В прошлые разы он сидел прямо на полу. Но бетон был холодным, а разговоры длились долго, и к утру затекала спина. Нужно было найти что-то, на чём можно сидеть.       Он достал телефон и включил фонарик. Белый свет разрезал темноту, выхватывая из неё то угол стены, то груду старых вешалок, то ржавую вешалку, упавшую на пол. Фэнг пошёл вглубь магазина, туда, куда не доставал свет из коридора. За прилавок, за стеллажи.       Там было тесно. Пыльно. Фонарик выхватывал из темноты сломанные коробки, куски ткани, какой-то хлам, который когда-то, наверное, имел значение. Фэнг перешагивал через мусор, заглядывал в углы, светил под стойки.       В самом дальнем углу, почти у стены, он нашёл старый пуфик. Обивка выцвела, кое-где порвалась, из дыр торчал поролон - жёлтый, сухой, рассыпающийся от времени. Но пуфик не шатался и был целым. Можно было сидеть.       Фэнг подхватил его, отнёс ближе к окну, поставил напротив Эдгара. Плюхнулся. Пуфик продавился под ним, но не развалился. — Так лучше, — сказал Фэнг сам себе.       Эдгар молчал. Фэнг и не ждал ответа.       Он начал говорить. О школе, о контрольной по математике, которую он вчера не учил, но списал у соседа. О Бастере, который сегодня показывал ему язык и смеялся так громко, что весь класс обернулся. О том, как мама снова испекла пирог и смотрела, как он ест, будто это самое важное в мире.       Эдгар молчал. Но Фэнг почему-то был уверен — он слушает.       Так прошло несколько ночей. Или много. Фэнг не считал. Он не смотрел на часы, не замечал, когда темнеет и когда начинает светать. Он просто приходил, садился на пуфик и говорил. Иногда Эдгар отвечал — коротко, сухо, как будто каждое слово давалось с трудом. Иногда молчал всю ночь.       Фэнг привык к его голосу. К тому, какой он колючий, усталый, без лишних слов. Привык к тишине между фразами. Привык к тому, что Эдгар никогда не говорит первым.       Иногда, когда он приходил, Эдгар стоял так же прямо, как в первый раз. Иногда - чуть иначе. Плечи чуть ниже. Голова чуть наклонена. Совсем немного, на пару миллиметров. Фэнг замечал, но не придавал значения.       Наверное, ветер подул. Или кто-то передвинул. Или просто показалось. — Ты какой-то… другой, — сказал он однажды. Не вопрос. Просто мысль, которую он произнёс вслух.       Эдгар не ответил.       Фэнг пожал плечами и продолжил рассказывать. О том, как Бастер вчера упал с велосипеда и смеялся громче, чем плакал. О том, как мама смотрела на него с какой-то странной грустью, будто знала что-то, чего не знал он. О том, что октябрь всё не кончался.       В одну из ночей он заметил трещину.       Маленькую. Тонкую, как паутина. На шее Эдгара, там, где пластик переходил в плечо.       Фэнг замолчал на полуслове. Наклонился вперёд, с пуфика, прищурился. Свет от стеклянных дверей падал на лицо Эдгара, и трещина блестела в этом свете — тонкая, почти незаметная. — У тебя тут… — Фэнг показал пальцем на свою шею. — Трещина.       Эдгар не ответил. Фэнг ждал. Секунду. Другую. — Ты её видел? Она давно?       Молчание. Потом голос, тише, чем раньше, не раздражённый, не колючий. Просто тихий.       «Неважно».       Фэнг хотел спросить ещё. Хотел сказать что-то вроде «как это неважно, у тебя трещина». Но передумал, откинулся на пуфик. Поролон скрипнул под ним.       Он смотрел на Эдгара долго. Свет от стеклянных дверей падал на пластик, на лицо, на эту маленькую трещину, которая портила всё. Она была тонкой, почти незаметной, но Фэнг почему-то не мог отвести взгляд. Внутри что-то ёкнуло, как будто кто-то тихо щёлкнул пальцами у самого уха.       Он подумал, что надо бы что-то сделать. Замазать, заклеить. Просто чтобы её не было. Но чем? Чем замазывают трещины на пластике?       Он не знал.       За окном, за грязным стеклом, начинался дождь.       Сначала редкие капли, они падали где-то далеко, за стенами торгового центра, за пустырём, за забором. Фэнг услышал их не сразу. Только когда дождь стал сильнее, когда капли застучали по крыше, по разбитым окнам на этажах выше, по бетонному полу в коридоре.       Звук был глухим, ровным. Он заполнял тишину, но не нарушал её. Просто был. Как дыхание. Как пульс, который ты не замечаешь, пока он есть.       Фэнг сидел на пуфике, смотрел на Эдгара и слушал дождь. — Дождь идёт, — сказал он. Просто чтобы сказать. Чтобы голос был.       Эдгар молчал. — Ты слышишь?       Молчание. — Наверное, нет, — ответил Фэнг сам себе. — Ты же пластиковый.       Он усмехнулся тихо, одними губами. Просто из-за привычки, когда не знаешь, что сказать.       Дождь становился всё громче. Капли били по стеклу. Грязное окно позади Эдгара потемнело ещё больше, стало совсем чёрным, только изредка по нему пробегали тонкие струйки, словно похожие на слёзы.       Фэнг смотрел на трещину. Она была такой маленькой. Нелепой. Почти смешной. Но почему-то от неё становилось грустно. Не так, когда плачешь. А так, когда сидишь в пустой комнате и знаешь, что ничего не можешь изменить.       Он подумал о том, что Эдгар - единственный, кто его слушает. По-настоящему. Не перебивает. Не даёт советов. Не говорит «всё будет хорошо». Просто слушает.       Фэнг потянулся вперёд, почти коснулся пальцами пластика... но остановился. Вспомнил первую ночь. «Руки убрал».       Нельзя. Он убрал руку и откинулся на пуфик. Поролон скрипнул под ним, жалобно, как старая дверь. — Ладно, — сказал Фэнг. — Неважно так неважно.       Он закрыл глаза. Дождь шумел. Где-то далеко капала вода - кап, кап, кап. Или это был тот же дождь. Или другой. Фэнг не знал.       Он просто сидел в темноте, слушал, как вода стучит по стёклам, и думал о том, что завтра в школу. Что Бастер опять будет смеяться. Что мама спросит, как дела. Что ничего не изменится.       Но трещина на шее Эдгара останется.       И он ничего с этим не сделает.       Потому что не знает, как.       Потому что неважно.       Дождь шёл всю ночь. И когда начало светать, он всё ещё шёл. Фэнг открыл глаза, посмотрел на Эдгара - тот стоял у окна, всё такой же прямой, идеальный, только трещина теперь казалась глубже. Или Фэнгу просто показалось.       Он поднялся с пуфика, потянулся: спина затекла, ноги занемели. Поправил толстовку. — Я пойду, — сказал он.       Эдгар молчал. Фэнг постоял ещё секунду. Посмотрел на трещину. Потом развернулся и вышел.       Дождь на улице был мелким и нудным. Октябрьское небо висело низко, серое, мокрое. Фэнг сунул руки в карманы и пошёл домой.       Он не думал об Эдгаре. Не думал о трещине. Не думал о том, что нужно что-то сделать.       Он просто шёл. Дождь шумно падал на асфальт. Кап. Кап. Кап.       Как пульс.

***

      День тянулся долго. Бесконечно. Цеплялся мертвой хваткой за спину и не хотел отпускать.       Фэнг сидел на подоконнике в школьном коридоре и смотрел, как по стеклу ползёт дождь. Капли были мелкими, частыми, они стекали сверху вниз, сливались друг с другом, падали, разбивались о подоконник. Фэнг следил за самой медленной. Она ползла почти не двигаясь, застревала в пыли, потом срывалась и летела вниз.       Он смотрел на неё так долго, что глаза заболели.       Бастер стоял рядом, жевал яблоко и что-то рассказывал про вчерашний матч. Фэнг слышал его голос - далёкий, приглушённый, как будто они говорили по телефону с плохой связью. Он кивал, улыбался, иногда вставлял «да ну», «серьёзно?», «он вообще как?». Всё как всегда. Но внутри было странное, липкое чувство. Как будто кто-то налил в грудь мёда, и он медленно растекался, заполняя всё вокруг, делая каждый вдох чуть более вязким, чем стоило бы.       Он посмотрел на свои руки. На пальцы, которыми только что вертел ручку. На ногти - коротко стриженные, грязноватые после вчерашнего спортзала. На тонкую линию на указательном пальце - старый порез, который давно зажил, но след остался.       Всё как всегда. — Ты какой-то задумчивый сегодня, — сказал Бастер, прожевав яблоко. — Просто устал, — ответил Фэнг.       Это было правдой. Но не всей. Он и сам не мог бы объяснить, что именно чувствовал. Словно что-то невидимое висело в воздухе, почти незаметное, но от него хотелось выдохнуть глубже, чем получалось. Как перед грозой, когда небо ещё чистое, а ты уже знаешь, что будет дождь.       Бастер хлопнул его по плечу, сказал что-то про домашку и ушёл. Фэнг остался сидеть на подоконнике. Смотрел на дождь. Слушал, как где-то далеко хлопают двери, как кто-то смеётся, как учительница кричит на кого-то в конце коридора.       Обычный день. Обычная школа. Обычный октябрь.       Но что-то было не так.       Он не мог сказать, что именно. Не мог даже подумать об этом — мысль ускользала, как только он пытался её поймать. Оставалось только чувство. Смутное. Тёплое. Тяжёлое.       Как мёд в груди.       Вечером он помог маме помыть посуду. Вода была тёплой, почти горячей. Пена пахла лимоном так резко и свежо, так, что щипало в носу. Мама стояла рядом, вытирала тарелки и что-то говорила. Про тётю, которая приедет на выходные. Про то, что надо бы убраться в комнате. Про то, что папа опять задержался на работе.       Фэнг кивал. Вытирал тарелки. Ставил их в шкаф. Руки двигались сами собой: привычные, отработанные движения. Взять тарелку, вытереть, поставить. Взять кружку, вытереть, поставить. Взять вилку, вытереть, положить в ящик.       Он делал это не думая. Голова была пустой. Не то чтобы он о чём-то не думал... он просто не замечал своих мыслей. Они были, но где-то далеко, как тот голос Бастера в коридоре. Они были, но не здесь.       Потом он заметил трещину на стене. Тонкую, почти незаметную, у самого пола. Она шла от плинтуса вверх, терялась где-то за шкафом. Фэнг смотрел на неё несколько секунд. Потом несколько минут.       Он не знал, почему смотрит. Просто не мог отвести взгляд.       Трещина была маленькой, нелепой. Но в ней было что-то знакомое. Что-то, что заставляло сердце биться чуть быстрее, а дыхание чуть глубже. — Ты чего? — спросила мама. — Ничего, — ответил Фэнг. — Трещина на стене. — Давно уже, — мама махнула рукой, даже не посмотрев туда, куда он показывал. — Дом старый. Ничего страшного.       Фэнг кивнул. Но почему-то не поверил. Ничего страшного. Он повторил эти слова про себя, и они показались ему пустыми. Как скорлупа от яйца - форма есть, а внутри ничего.       Он поставил последнюю кружку в шкаф, выключил воду и пошёл к себе.       В комнате было темно. Фэнг не включал свет, просто лёг на кровать, уставился в потолок и стал слушать, как за окном шумит ветер.       Октябрьский ветер. Холодный, сырой, он залетал в щели, шевелил шторы, заставлял стены тихо поскрипывать. Где-то на улице хлопнула калитка - раз, другой, третий, пока ветер не успокоился.       Фэнг лежал и думал. Не о чём-то конкретном. Просто мысли приходили и уходили, как облака. О школе. О Бастере. О том, что завтра нужно будет встать рано. О том, что мама опять испекла пирог, а он не доел.       Мысли скользили, не задерживаясь. Но где-то на дне, там, куда он не заглядывал, что-то лежало. Тяжёлое. Тёплое. Оно не давало уснуть, хотя глаза слипались, а тело просило отдыха.       Фэнг перевернулся на бок. Потом на живот. Потом снова на спину.       Сон не шёл.       Он сел на кровати, потёр лицо руками. Ладони были холодными, или лицо горячим? Он не понял.       За окном всё так же шумел ветер. И снова дождь - мелкий, нудный, бесконечный.       Фэнг встал. Натянул толстовку. Сунул ноги в кроссовки. Вышел в коридор.       Прислушался.       Тишина. Родители спали. Из их комнаты доносилось ровное дыхание, спокойное, глубокое, безмятежное. Мир спал.       Фэнг тихо приоткрыл входную дверь и шагнул на лестничную площадку.       На улице было холодно. Не так, когда зубы стучат, а так, когда воздух становится плотным, как кисель, и каждый вдох отдаётся в груди лёгкой болью. Октябрьская сырость пробиралась под одежду, липла к коже, заставляла ёжиться.       Фэнг стоял на крыльце несколько секунд и просто смотрел в темноту. Дождь моросил. Не сильный, не слабый, он просто был. Как фон. Как шум, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.       Фонари горели тускло. Их свет не разгонял темноту, только делал её ещё более серой, ещё более тягучей. Лужи на асфальте блестели, как чёрные зеркала. Фэнг смотрел в одну из них и видел своё отражение - размытое, нечёткое, почти чужое.       Он пошёл.       Не выбирая дорогу. Не думая, куда идти. Просто ноги несли сами.       Мимо закрытых магазинов, мимо спящих домов, мимо гаражей, мимо стройки, застывшей на полпути. Дождь стучал по капюшону ровно, монотонно. Кап-кап-кап. Кап-кап-кап.       Фэнг шёл и смотрел под ноги. На лужи. На мокрые листья, прилипшие к асфальту. На трещины в асфальте, длинные, извилистые, они тянулись от бордюра к бордюру, как корни старых деревьев.       Он не знал, куда идёт. Но ноги знали. Они привели его к забору.       Забор был высоким, серым, мокрым от дождя. По бетонным плитам стекали капли, оставляя тёмные разводы. Граффити на стенах расплылись, цвета смешались, и теперь вместо надписей были просто грязные пятна.       Фэнг остановился. Посмотрел на дыру внизу, прикрытую ржавым листом железа.       Он не помнил, как оказался здесь. Не помнил дорогу. Не помнил, сколько шёл. В голове была пустота — тёплая, тягучая, как та вода, в которой мама мыла посуду.       Он нагнулся, отодвинул лист и шагнул внутрь.       Пустырь встретил его тишиной. Дождь здесь слышался иначе, не таким резким, более глухим, будто капли падали не на землю, а на вату. Воздух пах сыростью, ржавчиной и чем-то сладковатым, чем-то, что Фэнг не мог назвать, но узнавал сразу.       Здание ТЦ возвышалось в темноте, чёрное на сером фоне неба. Окна - пустые глазницы. Облупившаяся, забытая вывеска.       Фэнг постоял на пороге. Вдохнул. Выдохнул. И шагнул внутрь.       Внутри было темно. Но не так, как на улице: там темнота была серой, разбавленной светом фонарей. Здесь она была настоящей. Густой. Осязаемой.       Фэнг не включал фонарик, просто шёл на ощупь, привыкая к темноте. Шаги разносились по пустому холлу, ударялись о стены, возвращались обратно чужими и искажёнными.       За слух хваталось густое, тягучее эхо. Свой собственный шаг, который возвращался к нему через секунду, как будто кто-то шёл следом. Фэнг не оборачивался. Он знал - никого нет.       Первый этаж. Второй. Третий.       Коридор. Витрины. Битое стекло под ногами, хруст, который резал тишину, как ножом.       Он остановился у стены. Провёл рукой по штукатурке. Оная осыпалась под пальцами. Сухая, серая, она крошилась, как печенье, оставляя на ладони мелкую пыль. Фэнг посмотрел на руку: пальцы были серыми. Он стряхнул пыль, но она въелась в кожу, в линии на ладони, в трещинки между пальцами. Стеклянные двери. Фэнг толкнул и те поддались легко, как всегда. Магазинчик встретил его тем же серым светом, той же пылью, тем же запахом старого текстиля, плесени и чего-то ещё, что не получалось назвать.       Фэнг остановился на пороге. Посмотрел на окно. Эдгар стоял у окна. Всё так же лицом к выходу. Всё так же прямо. Но что-то было не так. Фэнг не мог понять, что именно. Просто чувствовал, что что-то изменилось.       Он достал телефон. Включил фонарик. Белый свет разрезал темноту, выхватывая из неё пол, стены, пыль, пуфик и Эдгара. Фэнг поднял луч выше. Трещина на шее стала больше. Глубже. Шире. Теперь она не была тонкой паутинкой, она была заметной даже издалека. Пластик вокруг неё чуть потрескался, пошли мелкие ответвления, как у молнии на старом дереве.       Фэнг смотрел на трещину и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Что-то, что не имело названия. Он перевёл фонарик ниже на руку. На ту, что была чуть согнута в локте. Трещина. Небольшая. Тонкая. Но она была. Шла от запястья вверх, терялась под складками одежды.       Фэнг перевёл фонарик ещё ниже. На предплечья, на бок, на ногу.       Везде. Маленькие, тонкие, почти незаметные, но они были. Как сеть, которая опутала Эдгара со всех сторон.       Фэнг опустил телефон. Свет погас. Комната снова стала серой, призрачной.       Он не знал, сколько времени прошло - может, секунда, может, целая вечность. Он просто стоял и смотрел.       Потом подошёл ближе. Очень близко. Так близко, что мог разглядеть каждую трещинку, каждую неровность, каждую пылинку на пластике.       Он поднял руку, хотел коснуться... Но не стал.       Вместо этого он опустил взгляд на пол. Там, у ног Эдгара, лежал маленький кусочек пластика. Белый и гладкий, острый с одного края. Фэнг нагнулся, подняв его. Пластик был холодным, но почти живым на ощупь. Фэнг сжал его в кулаке и край больно впился в ладонь.       Он спрятал кусочек в карман толстовки, сел на пуфик. Тот жалобно скрипнул под ним, как живой. Фэнг откинулся назад, упёрся руками и уставился в пол. — Что с тобой? — спросил он. Голос прозвучал глухо, будто стены не хотели выпускать звуки наружу.       Тишина. Долгая и тягучая. Фэнг ждал. Секунду. Десять. Может, минуту. — Ты разрушаешься, — сказал Фэнг. Не вопрос. Утверждение.       Снова тишина.       Дождь за окном шумел. Капли били по стёклам, по крыше, по бетонному полу где-то в коридоре. Но звук менялся, то приближаясь, то отдаляясь. Иногда казалось, что дождь идёт внутри комнаты. Фэнг закрыл глаза и прислушался.       Кап. Кап. Кап. Может, это был не дождь. Может, это было что-то другое. Он открыл глаза. Посмотрел на Эдгара.       Трещина на шее… показалась больше. Или нет? Фэнг всмотрелся. Нет, такая же. Или не такая? Он потёр глаза. Показалось. Наверное. — Я что-нибудь придумаю, — сказал он. Тихо. Неуверенно.       Эдгар молчал. И Фэнг ждал. Минуту. Две. Три. Голос пришёл, когда он уже почти забыл, что задавал вопрос. Очень тихий. Очень далёкий. Как будто из-за стены.       «Неважно». — Неважно? — Фэнг поднял голову. — У тебя трещины по всему телу. Ты… - он запнулся. Что? Умираешь? Исчезаешь? Перестаёшь быть? Он не знал, как назвать то, что происходило. Не знал слов. Не знал, есть ли они вообще.       «Я манекен», — ответил Эдгар. Без горечи. — Но ты же… — Фэнг замолчал. Что? Говоришь? Думаешь? Существуешь? Он не знал, как назвать то, чем был Эдгар. Не знал, есть ли для этого слово. Он просто знал, что Эдгар не должен ломаться.       Не сейчас и не так.       Фэнг сидел на пуфике, смотрел на трещины и чувствовал, как внутри растёт что-то тёплое и тяжёлое, словно смоль. Может, это была грусть. Может, что-то другое.       Он не особо разбирался в таких вещах.       Веки стали тяжёлыми. Фэнг не заметил, когда это случилось, просто в какой-то момент понял, что смотрит на Эдгара сквозь полусомкнутые шторки преде глазами. Дождь шумел ровно, мерно, как колыбельная.       Он закрыл глаза. И увидел что-то. Обрывок. Тень. Что-то, что нельзя было разглядеть, но можно было почувствовать. Холод. Тишину. И чуэой голос, далёкий, похожий на писк. Писк. Писк. Писк.       Фэнг дёрнулся, открыл глаза. Пуфик скрипнул под ним. Сердце колотилось где-то в горле. Он огляделся - тот же магазинчик, тот же свет, тот же Эдгар у окна. Никого. Ничего.       Приснилось. Наверное. Он не знал, сколько прошло времени. Секунда? Час? Вся ночь? Глянулна телефон, экран был чёрным. Нажал на кнопку - ничего. Разрядился.       Или нет. Может, он просто не включался. Может, времени здесь не было.       Фэнг убрал телефон в карман и нащупал пальцами кусочек пластика: холодный, гладкий, острый. Всё ещё там.       Он встал с пуфика. Ноги затекли, спина заныла. Он постоял секунду, привыкая к своему телу, к тому, что оно весит больше, чем кажется, посмотрел на Эдгара. — Я пойду, — сказал он.       Эдгар не ответил. Фэнг постоял ещё немного. Потом развернулся и вышел.

***

      В коридоре было темно. Эхо шагов разносилось по пустому ТЦ гулко, одиноко. Фэнг шёл медленно, не торопясь. Стены были холодными, влажными. Где-то капала вода - кап, кап, кап. Или это был тот же дождь.       Он спустился по лестнице. Под ногами скрипели старые, деревянные, прогнившие где-то внутри ступени. Перила были ржавыми и шершавыми. Фэнг провёл по ним рукой и пальцы стали грязными, с красноватым налётом.       Первый этаж. Холл. Двери. Фэнг вышел на улицу, дождь на улице… не шёл.       Или шёл. Фэнг не понял. Небо было серым, мокрым, но капель на лице он не чувствовал. Может, дождь кончился. Может, он никогда не начинался.       Дорога назад казалась длиннее. Или короче. Фэнг не знал. Он просто шёл, смотрел под ноги на лужи, на мокрые листья, на трещины в асфальте.       Пальцы в кармане сжимали кусочек пластика. Он не помнил, зачем взял его. Не помнил, почему он всё ещё там.       Дома было тихо. Фэнг закрыл за собой дверь, снял кроссовки, повесил толстовку на спинку стула. Зашёл в комнату, лёг на кровать.       Потолок был белым. С трещинами. Фэнг смотрел на них долго. Может, минуту. Может, час.       Потом достал из кармана кусочек пластика. Поднёс к глазам. Белый. Гладкий. Острый с одного края.       Он повертел его в пальцах. Положил на тумбочку.       Потом взял снова. Встал, подошёл к мусорному ведру. Замер, опустил руку.       Ведро осталось пустым.       Фэнг вернулся на кровать, положил пластик на тумбочку. Лёг на спину и закрыл глаза.       Дождь за окном притих. Или нет, Фэнг не мог отличить. Он просто лежал и ждал, когда наступит утро.