Остаться

      Фэнг не помнил, как прошёл этот день. Он был. А потом его не стало. Как будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил концы. Утро и сразу вечер. Школа, Бастер, уроки - всё смешалось в одно серое пятно, без начала и конца.       Бастер что-то говорил. Фэнг кивал. Бастер смеялся и Фэнг улыбался. Бастер хлопнул его по плечу и ушёл. Фэнг остался стоять посреди коридора и не помнил, о чём они говорили.       Он смотрел в окно. Шёл дождь. Днём? Фэнг не знал. Дождь шёл всегда. Или только по ночам. Он перестал различать.       Он не помнил, как вернулся домой. Не помнил, что ел. Не помнил, говорил ли с мамой. Он просто оказался в своей комнате, лёг на кровать и уставился в потолок.       Трещины. Они были здесь всегда. Такие же, как на лице Эдгара.       Фэнг закрыл глаза. Открыл. За окном уже темнело.       Он встал. Натянул толстовку. Кроссовки зашнуровал медленно, старательно, чтобы не пришлось переделывать. Вышел в коридор. Прислушался.       Тишина. Родители спали. Мир спал.       Фэнг открыл дверь и шагнул на лестничную площадку.       На улице было холодно. Дождь шёл. Мелкий, нудный, бесконечный. Он стучал по капюшону, по плечам, по рукам. Кап. Кап. Кап.       Фэнг шёл по мокрым улицам, смотрел под ноги, на лужи, на отражения фонарей. Фонари горели тускло жёлтми пятнами на чёрной воде.       Он не думал, куда идёт. Просто шёл.       Забор. Дыра. Пустырь. ТЦ - чёрный скелет на сером небе.       Фэнг вошёл внутрь. Эхо шагов разнеслось по пустому холлу, ударилось о стены, утонуло в темноте.       Первый этаж. Второй. Третий.       Коридор. Стеклянные двери. Он толкнул их - те поддалась легко, как всегда.       Магазинчик встретил его тишиной. Но теперь тишина была не просто пустой. Она была мёртвой.       Фэнг почувствовал это сразу, как переступил порог. Воздух стал другим, отсутствующим. Как будто из комнаты выкачали всё, что делало её живой. Даже пыль, даже сырость - и те казались ненастоящими.       Большие стеклянные двери пропускали тусклый свет из коридора, и в этом свете всё выглядело серым, призрачным. Пол бетонный, холодный. Пуфик стоял на том же месте.       Фэнг не сел на пуфик. Он прошёл мимо. Прямо к окну. К подоконнику.       Эдгар сидел на нём.       Ноги свешивались вниз, не доставая до пола. Руки лежали на коленях. Голова опущена, подбородок касается груди. Глаза закрыты.       На нём была красная жилетка - яркая, даже в полумраке. Под ней черная футболка с принтом. Череп. Тёмные брюки. Всё как всегда. Всё как в первый раз.       Но пластик лица был покрыт трещинами. Тонкими, глубокими, они расходились по щекам, по лбу, по подбородку. Как паутина. Как старая карта.       Шарф висел на шее. Серый, длинный, он обвивал пластик, спускался на красную жилетку.       Он не двигался.       Фэнг смотрел на ткань несколько секунд. Ждал. Ничего. Ткань висела неподвижно, как обычная ткань. Ни пульсации. Ни дыхания. Ни того слабого, почти незаметного движения, которое было в прошлый раз.       Тишина была мёртвой. И шарф был мёртвым. И Эдгар, кажется, почти. — Эдгар, — позвал Фэнг.       Тишина. — Эдгар.       Молчание.       Фэнг протянул руку. Коснулся шарфа.       Ткань была почти холодной. Чуть-чуть, едва заметно тепло держалось. Не такое, как раньше, не живое и не пульсирующее. Остаточное. Как тепло от тела, которое только что ушло. Как след, который вот-вот исчезнет.       Шарф был еле тёплым. Но он не двигался.       Фэнг убрал руку. Посмотрел на Эдгара. На его лицо. На закрытые глаза. На трещины, которые становились всё глубже, всё шире, даже на глазах.       И вдруг первая частица отпала. Фэнг услышал это. Тихий хруст. Сухой. Короткий. Маленький кусочек пластика, белый и гладкий, откололся от щеки Эдгара, упал на красную жилетку, скатился по ней на подоконник, а потом на пол.       Звук был таким тихим, но в мёртвой тишине магазинчика он прозвучал как выстрел.       Фэнг замер. — Эдгар, — прошептал он.       Ничего.       Вторая частица. Со лба. Тоже маленькая, почти незаметная. Она упала на футболку, застряла в складке белой ткани.       Третья. С подбородка.       Четвёртая со скулы, и теперь трещина стала шире, глубже, и Фэнг увидел, что под пластиком - ничего. Пустота. Только темнота. — Эдгар, — снова позвал Фэнг. Голос дрогнул. — Пожалуйста.       Но Эдгар не мог ответить. Частицы сыпались всё быстрее. Сначала по одной, потом по две, потом целыми горстями. Пластик осыпался, как сухая земля, как старая краска, как пепел. Хруст становился громче, он наполнял комнату, отдавался от стен, смешиваясь с дождём за окном.       Фэнг смотрел и не мог отвести взгляд. Лицо Эдгара менялось на глазах. Трещины росли, расходились, соединялись друг с другом. От виска к скуле, от скулы к подбородку, от подбородка к губе. Нос. Щека. Лоб. Глазницы.       Черты лица исчезали. Эдгар терял себя кусочек за кусочком, частица за частицей. Он уже не был идеальным. Он уже не был красивым. Он был разрушающимся, рассыпающимся и уходящим.       Красная жилетка оставалась на месте. Когда пластик плеч исчез, жилетка повисла в воздухе на секунду, а потом упала на подоконник ярким пятном на серой пыли. Пустая, бесформенная и ненужная.       Футболка с черепом сползла с груди, которой больше не было, съехала вниз, смешалась с жилеткой.       Брюки обвисли, потеряли форму, когда исчезли ноги, и теперь просто лежали на подоконнике и на полу, как пустая оболочка.       Шарф - единственное, что оставалось на месте. Когда пластик на шее Эдгара исчез, шарф повис в воздухе. Ничто больше не держало его. Ткань колыхнулась в последний раз от невидимого движения, от сквозняка, от самого воздуха.       Фэнг протянул руку. Схватил шарф и сжал в кулаке.       Ткань была тёплой. Еле-еле, на грани осязания. Но тёплой и живой.       Он сжал сильнее. Эдгара больше не было.       На подоконнике осталась только серая пыль, мелкая, сухая, она покрывала красную жилетку, футболку, брюки. На полу просто груда мелких кусочков пластика, белых и серых, они лежали, как сухие листья, которые никто не соберёт. В воздухе висело облако пыли, мелкой, почти невидимой, она оседала на стёклах, на стенах, на лице Фэнга.       Фэнг сидел на подоконнике, сжимая в руках шарф, и смотрел на одежду. Кучка лежала пустой, бесформенной и мёртвой.       Всё, что осталось от Эдгара: пыль, одежда и шарф.       Фэнг взял шарф, глядя на серую кучку пластика, на красное пятно жилетки, на пустую футболку, на брюки, которые больше никогда не наденутся. Прислонился спиной к холодному стеклу, положил шарф на колени.       И закрыл глаза.       Дождь за окном шумел. Капли били по стёклам, по крыше, по бетонному полу в коридоре. Кап. Кап. Кап.       Фэнг сидел, сжимая в руках шарф - уже почти холодный. Тепло уходило с каждой секундой. Ткань становилась всё холоднее, всё безжизненнее. — Сегодня писали классную работу, — сказал он вслух.       Голос прозвучал глухо, будто стены не хотели выпускать звуки наружу. Эхо подхватило его, унесло куда-то в темноту, исказило, сделало чужим. — А какое число?       Тишина.       Он не знал. Не помнил. Ни числа, ни дня, ни месяца. Всё смешалось.       Вздохнул. Глубоко и тяжело. Как будто выдыхал всё, что было внутри, все ночи, все разговоры, всю боль, которую не замечал.       Звук разнёсся по пустой комнате. Эхом он но уходил куда-то вверх, в потолок, в трещины, в темноту. И не возвращался.       Фэнг закрыл глаза. Шарф лежал на коленях холодным, неподвижным куском ткани. Тепло ушло совсем.       Он перестал дышать. Не заметил. Просто вдох закончился, а следующий не начался.       Тишина.       Дождь за окном оборвался, как будто кто-то нажал на паузу.       Тишина.       Абсолютная и глубокая, такая, в которой можно услышать, как бьётся собственное сердце.       Писк. Ровный и монотонный.       Пик. Пик. Пик.       Как маятник, как капли, как шаги, как пульс.       Пик. Пик. Пик.       А потом сплошной звук. Он тянулся, тянулся, тянулся и не кончался. Или кончился. Фэнг не знал.       Он уже ничего не знал.       Тишина.