Прежде чем наступит декабрь

Эвелин тратила фунты с той же небрежностью, с какой гильотина тратит чужие жизни. Она покупала безделушки, будто они могли послужить взяткой для Харона. "Завтра — это лишь слух, Вайпер", — смеялась она. Беспечность — самый быстрый способ превратиться из главной героини в неопознанное тело.

Снег с глухим стуком бился о стекло «Кадиллака», будто кто-то снаружи отчаянно пытался прорваться внутрь. — Эй, ну ты же не оставишь меня здесь превращаться в ледяную скульптуру? Моя машина не заведется, здание заправки закрыто наглухо, а у меня из теплого только этот пуховик и... вера в человечество? — она постучала ногтем по стеклу, привлекая внимание. Уэнсдей посмотрела на неё. Энид выглядела нелепо. Совершенно, абсолютно нелепо на фоне этой яростной бури. В её мире, кажется, не существовало понятия «смертельная опасность». Она улыбалась так, будто они были на пикнике, хотя её пальцы уже заметно покраснели от холода. Уэнсдей просто уедет прямо сейчас. Оставит ее здесь. Продолжит свой путь к идеальному одиночеству. Это логично, это в ее духе. Но внутри что-то вдруг шевельнулось — нет, не чувство жалости. Она презирала его. Скорее, это был холодный интерес. Уэнсдей нажала на кнопку. Замок щелкнул. Дверь со стороны пассажира теперь была открыта. В салон ворвался вихрь ледяного воздуха и чего-то приторно клубничного. Энид ввалилась в машину, принося с собой хаос. — Спасибо, спасибо, спасибо! — затараторила она, закрывая дверь и начиная отряхивать снег со своих рукавов прямо на безупречно чистые и сухие коврики Уэнсдей. — Я Энид! А ты… А ты? — Твой самый страшный кошмар на ближайшие несколько миль, — она перевела рычаг передач. — И если ты еще раз коснешься моего лобового стекла своими пальцами в блестках, я высажу тебя в Небраске. Без пуховика. Энид замерла, но всего на секунду. Затем она издала короткий, восторженный смешок. — Очень в стиле... как его... По? Ты читаешь Эдгара Аллана По? Уэнсдей глубоко вздохнула. Это будет долгая поездка. Очень долгая. Девушка вырулила на трассу, где метель плотной стеной стояла перед капотом, она, наверное, и не хотела утихать. Тишина, которую Уэнсдей так тщательно выстраивала, была мертва. Кажется, она совсем забыла, что топливо почти на исходе. Синклер сообщила, что заправка закрыта. Придется остановиться в ближайшем мотеле, переждать ночь и найти бензин. «Кадиллак» шел — нет, скорее полз — по трассе с тяжелым рокотом. Энид тем временем начала обустраиваться: она откинулась на кресле, проверила зеркало, поправила свои цветные пряди и, к ужасу Уэнсдей, потянулась к магнитоле. — Только попробуй, — ледяным тоном предупредила Уэнсдей. — В этой машине звучит только рокот мотора и мои мысли. — Оу, — Энид надула губы, но руку убрала. — Твои мысли, должно быть, звучат как похоронный марш. Ладно, молчу. Пять минут тишины ради спасения жизни — честная сделка. Она действительно замолчала, но её присутствие было громче любого радио. Она ерзала на сиденье, достала из кармана какую-то яркую упаковку со жвачкой и начала ритмично жевать, глядя в окно на проносящиеся снежные вихри. Дыхание оставляло мутные пятна на стекле, которые она тут же стирала, рисуя сердечки. Уэнсдей вела машину, чувствуя, как её раздражение растет с каждой милей. Она пыталась вернуться в мир Вайпер, к её расследованию, к смерти Эвелин… Эвелин. Образ Эвелин в её голове теперь почему-то носил розовый пуховик и пах жвачкой «Тутти-фрутти». Это было недопустимое вторжение реальности в литературу. Или наоборот. Вторжение литературы в реальность. — Мы не дотянем до следующего крупного города, — констатировала Уэнсдей, глядя на выплывающий из тумана указатель «Блу-Ридж — 2 мили». — Нам придется заночевать в этом захолустье. — О, Блу-Ридж! Звучит как название для грустной песни — Энид мгновенно оживилась, отстегивая ремень безопасности еще до полной остановки. — Смотри, там свет! И кажется... круглосуточный маркет? Скажи мне, что там есть горячий шоколад и нормальные чипсы! Уэнсдей лишь крепче сжала руль. Она припарковалась у приземистого здания, где неоновая вывеска «MOTEL» нервно мигала, освещая сугробы синим светом. Едва мотор заглох, Энид выпорхнула из машины. Холод, казалось, её не пугал — она вприпрыжку направилась к дверям магазина, который примыкал к стойке регистрации мотеля. Когда Уэнсдей, сохранив достоинство и привычную неспешность, вошла внутрь, её встретил звон колокольчика и зрелище, которое она нашла бы вульгарным, если бы не была так утомлена. Энид уже катила по узким проходам маленькую тележку, хаотично сбрасывая в неё всё, что попадалось под руку: кислотно-зеленые мармеладные червяки, три вида глянцевых журналов, пушистые тапочки с мордами оленей и огромную упаковку бенгальских огней. — Нам нужно только топливо на утро и ночлег, — ледяным тоном напомнила Уэнсдей, вставая у прилавка. — Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в бенгальских огнях во время бурана! — Энид обернулась, сияя улыбкой. Она выложила на прилавок пачку купюр, даже не пересчитывая сдачу, которую ей протянул заспанный продавец. — И посмотри на эти наклейки! Они светятся в темноте. Тебе нужны наклейки с летучими мышами, я чувствую. Она тратила деньги с какой-то отчаянной легкостью, словно они были бумагой, не имеющей ценности завтра. Уэнсдей наблюдала за этим с холодным прищуром. Для неё это было верхом неблагоразумия, почти непристойностью. В её мире ресурсы берегли, а не разбрасывали по грязному прилавку в Канзасе. — Ты ведешь себя так, будто завтра не наступит, — заметила Уэнсдей, забирая ключ от номера, единственного оставшегося, разумеется. — Просто я люблю, когда вокруг красиво прямо сейчас. Зачем ждать идеального момента, если можно купить его за десять долларов в придорожном магазине? — Она подмигнула Уэнсдей и, шурша пакетами, направилась к выходу на мороз. Они подошли к двери номера 104. Дверь поддалась с жалобным стоном несмазанных петель. Внутри было именно то, чего Уэнсдей и ожидала от мотеля за сорок долларов: обои цвета застарелой тоски, односпальная кровать, покрытая синтетическим пледом, и телевизор, который, скорее всего, транслировал только помехи. Уэнсдей поставила свою сумку на единственный стул. Энид же свалила гору своих покупок прямо на кровать, заставив матрас жалобно скрипнуть. — Ого, а тут... уютно! В стиле ретро-хоррора, — Энид обернулась к Уэнсдей, стягивая розовый пуховик. Под ним оказался свитер, который, казалось, вобрал в себя все цвета радуги сразу. — Слушай, раз тут всего одна кровать, может мы ляжем вместе? Будет так мило! Прямо как лучшие подруги! И теплее, кстати. Отопление тут явно работает из последних сил. Уэнсдей замерла. Её взгляд, холодный и острый, пригвоздил Энид к месту. Внутри неё медленно, как лава, начало закипать раздражение. — Вместе? — переспросила она, — Идея делить постель с кем-то, кто пахнет искусственной клубникой и оптимизмом, кажется мне более изощренной пыткой, чем колесование. Я предпочитаю сохранять свою социальную дистанцию даже в условиях обморожения. — Ой, да ладно тебе! Я не кусаюсь, — Энид махнула рукой, ничуть не задетая. — Просто это логично. Зачем кому-то мерзнуть на полу? — Логика здесь только одна, — Уэнсдей сделала шаг вперед, её фигура в полумраке казалась неестественно длинной и мрачной. — Я вела машину сквозь буран. Я потратила ресурс своего терпения на твою болтовню. И я — та, кто не оставил тебя превращаться в ледяной кубик у бензоколонки. Ты будешь спать на полу. Это твой налог на выживание. Энид открыла рот, чтобы что-то возразить, но, встретившись с непоколебимым взглядом Уэнсдей, лишь вздохнула. Она надула губы, но в её глазах не было злости — скорее какое-то странное, мимолетное смирение, которое Уэнсдей приняла за признание поражения. — Ладно-ладно. Коврик — мой лучший друг на сегодня, — Энид начала выгребать из своих пакетов те самые пушистые тапочки и ворох ярких вещей, пытаясь соорудить из них подобие гнезда на ковролине. — Но если я превращусь в сосульку к утру, это будет на твоей совести. Я буду являться тебе в виде призрака. — Я привыкла к призракам. Они, по крайней мере, не едят мармеладных червей над моим ухом, — отрезала Уэнсдей. — Значит, я буду являться тебе в виде очень яркого призрака, который будет есть мармеладных червей прямо над твоим ухом! — усмехнулась Энид, выключая свет. Номер погрузился в темноту, разрываемую лишь синим миганием неоновой вывески за окном. Уэнсдей решила промолчать. Она легла поверх пледа, даже не снимая пальто — она не доверяла чистоте этой постели так же сильно, как не доверяла своей новой знакомой. С пола донеслось шуршание фантика. Затем — тихий, довольный вздох. — Спокойной ночи, — прошептала Энид из темноты. — Спасибо, что не оставила меня там. Серьезно. Уэнсдей ничего не ответила. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в воображении образ Вайпер. Но вместо этого её мысли крутились вокруг нелепого розового пуховика, брошенного на стул. Где-то снаружи выл ветер, занося дороги снегом. Первая глава её одиночного путешествия закончилась полным провалом: она была не одна, она была в долгу перед собственной внезапной слабостью, и впереди было еще две тысячи миль. Она слушала мерное дыхание Энид с пола и чувствовала, что эта ночь будет бесконечной. Возможно она даже не уснет.