Прежде чем наступит декабрь

Лондонский туман сожрал фонари, превратив переулок в пасть чудовища. Мы свернули за угол, и тени ожили. Убийца просто преградил путь, сверкнув сталью, которая была холоднее моих мыслей. Эвелин не закричала. Она сделала шаг вперед, перекрывая мне обзор, будто знала этот сценарий наизусть. Но нет, она просто хотела защитить меня, хотя защищать должна была я. Короткий взмах, глухой звук падения тела — и тишина, от которой закладывает уши. Я осталась стоять в темноте, сжимая в кармане её дурацкий портсигар. Пошел первый снег, который уже начал заметать улики.

Утро 1 декабря наступило в абсолютной, звенящей тишине. Уэнсдей открыла глаза, и первое, что она почувствовала — это холод. Окно мотеля было приоткрыто, и в комнату просачивался воздух, который больше не пах солью и туманом. Он пах зимой. Она медленно повернула голову. Левая половина кровати была пуста. Простыни были идеально расправлены, словно на них никто и не спал. Никакого вороха пестрых пледов, никаких разбросанных фантиков от мармелада, никакого мерного, чуть прерывистого дыхания, никакого н запаха вишневой помады. Уэнсдей резко села и нахмурилась, глядя на часы — было всего лишь семь часов утра. — Энид? — её голос прозвучал чужим в этой стерильной пустоте и немного недовольным. — Если ты решила встретить рассвет без меня, то это нарушение нашего пакта. Ответа не последовало. Только за окном, вопреки всем законам климатологии Сан-Франциско, медленно и торжественно падал снег. Крупные белые хлопья опускались на перила балкона, укрывая мир мягким саваном. «Кадиллак» внизу стоял на своем месте, припорошенный тонким слоем белой пыли. Уэнсдей встала и направилась в прихожую. Она накинула пальто на плечи, чувствуя, как внутри нерастает раздражение. «Она наверняка в кафе на первом этаже, пошла за своим ядовито-сладким кофе, чтобы отпраздновать приход декабря», — подумала Уэнсдей и быстро собралась. Она спустилась вниз, и звук её тяжелых ботинок по железной лестнице казался неестественно громким. В кафе было пусто. За стойкой дремал пожилой мужчина, а в воздухе пахло только горелыми тостами. — Девушка в розовом пуховике заходила сюда? — спросила Уэнсдей, и её голос прозвучал как лязг затвора. Старик медленно поднял глаза. — Никого не было, мисс. В такой снегопад нормальные люди сидят по номерам. Уэнсдей вышла на улицу. Снег колол лицо, оседая на ресницах. Она обошла мотель, заглянула за угол, проверила берег — там, где вчера они оставили свои следы, теперь была ровная белая простыня. Океан шумел тяжело и равнодушно, слизывая пену с песка. — Синклер! — крикнула она, и ветер подхватил её голос, унося его в туман. — Это не смешно. Если это очередной пункт твоего списка, то он официально признан провальным! Она вернулась в номер, чувствуя, как холод пробирается под пальто. Она была уверена, что Энид просто решила уехать раньше, может, вызвала такси до своего дома, ведь и самой Уэнсдей сегодня нужно было уезжать — их маршруты официально пересеклись и разошлись в этой точке. «Она просто ушла, не попрощавшись. Как и положено в плохих романах», — убеждала себя Уэнсдей. На тумбочке лежал Полароид, стопка снимков и раскрытый пушистый блокнот. Уэнсдей достала из сумки свой блокнот, куда в какой-то из дней записала адрес, который блондинка случайно протараторила. Уэнсдей решила все же написать записку со своим номером и направиться к родительскому дому Энид. Дом оказался викторианским особняком, скрытым за пеленой снега. Уэнсдей припарковалась, сжимая в руке клочок бумаги со своим номером телефона. Она планировала просто отдать его родителям, сказать, чтоб Энид перезвонила ей, если не передумает. Она поднялась по ступеням и нажала на звонок. Дверь открыла женщина с властным, холодным взглядом — Эстер Синклер. — Доброе утро. Я привезла вашу дочь, сюда, в Сан-Франциско. Мы остановились в мотеле, но она видимо ушла раньше. Можете ей передать? — она протянула бумажку. — Мою дочь? — Эстер посмотрела на Уэнсдей так, словно та заговорила на каком-то мертвом языке. — Энид не приезжала сюда сегодня. Более того, не выходила на связь неделю, — женщина поджала губу. — Всего доброго, мисс. Стук закрывшейся двери эхом отозвался в голове Уэнсдей. Она медленно спустилась к машине. Снег ложился на её плечи. Уэнсдей завела мотор. На лобовом стекле таял первый снег декабря. Она не знала, где сейчас Энид, но она знала одно: Вайпер никогда не бросает расследование на середине. Она нажала на газ, оставляя дом Синклеров позади, и в зеркале заднего вида ей на мгновение показалось, что на пустом сиденье мелькнул розовый блик. Декабрь начался. Она вернулась в мотель. Номер встретил её той же пустотой. Уэнсдей подошла к тумбочке и теперь, не колеблясь, взяла в руки розовый блокнот. Она открыла его на последней странице, где был вложен листок, вырванный из середины. Она взяла его дрожащими пальцами. Почерк Энид был украшен сердечками, но на этот раз буквы чуть сползали вниз, словно рука, писавшая их, под конец совсем ослабла.

«Уэнс, если ты это читаешь, значит, наступил декабрь. И значит, пошел снег. Прости, что не дождалась финала твоей книги. Я знала, что этот город станет моей последней остановкой еще в тот день, когда села к тебе в машину. Я не хотела умирать в четырех стенах, я хотела увидеть океан с кем-то, кто не будет меня жалеть. Ты была идеальным попутчиком, Уэнс. Благодаря тебе эта неделя до декабря стала моей настоящей жизнью. Кольцо оставь себе — оно всегда должно было быть твоим. Пожалуйста, выполни мой последний пункт: посмотри на снег и просто... не грусти. Улыбнись за нас обеих. Я ухожу к воде. Там тише всего. Твоя Энид».

Уэнсдей опустила блокнот. Она посмотрела на Полароид. На верхней фотографии в стопке была запечатлена она сама — пытающаяся закрыть лицо рукой, на которой отчетливо виднелось кольцо. Та самая фотография, когда у Энид только-только появился фотоаппарат. Кадр был немного размыт, сделан дрожащей рукой того, кто уже давно принял свое окончательное решение. Уэнсдей подошла к окну. Снег укрывал пляж, стирая границы между берегом и океаном. Она поняла всё: и почему Энид так легко тратила деньги, и почему она так спешила выполнить свой список, и почему задавала такие странные вопросы про время, горы. Это не была случайная поездка. Это было долгое прощание, в котором Уэнсдей невольно стала единственным свидетелем. — Последний пункт выполнен, — прошептала Уэнсдей. Она не плакала. Она просто стояла, сжимая в руке ворона, и смотрела, как белый снег падает в черную воду Тихого океана. Декабрь начался. Вайпер в её книге наконец нашла убийцу, но Уэнсдей Аддамс знала: в реальности нет врага страшнее, чем тишина, которую ты сам выбрал. Она надела черный шарф, подарок Энид, и вышла из номера, оставив дверь открытой. Впереди была дорога, но теперь Уэнсдей точно знала — она никогда не будет ехать в этой машине одна. По крайней мере, с ней будет кактус в сомбреро. А в бардачке «Кадиллака» среди карт и инструментов, теперь всегда лежит пушистый розовый блокнот. С одной незачеркнутой строчкой на самой последней странице: «Доехать до дома».